зашла на дайри из-за зфб, посмотрела, что последний пост от 2018 года, решила написать что-нибудь, чтобы дневник не загнулся, не помню, какой период инактивности можно себе позволить

если вкратце, то у меня всё вроде неплохо: я доучилась, полтора года как работаю психологом, и мне очень нравится, последовательно успела сначала навернуться в китайцев, а следом в тайские лакорны, и вот в марте будет год, как я с переменным успехом учу язык, пиздец сколько любви
карантин в этом году вроде отсидела без особых моральных потерь, а вот к концу года что-то слегка устала и мечтаю о каникулах

вот так решишь вернуться на дайри, а дайри решают загнуться.
ну, как бы, so ist das leben, но это была целая эпоха и в моей жизни, и в жизни кучи других людей, с которыми я познакомилась благодаря дайри. фесты, анонимные треды, угар расцветающих фандомов после премьер, всякие легендарные T07-17, в конце-то концов. нытье в дневник в горе и в радости, в сессию и в каникулы.
благодаря дайри я окунулась в фандомы, которые не давали временами приуныть окончательно; я начала писать, и теперь всё увереннее говорю, что хочу заниматься этим всерьез, писать своё и вообще.
в конце концов, несколько очень важных людей в моей жизни, опосредованно или напрямую, тоже были встречены через дайри - или через знакомых с дайри.
да что уж там, давным-давно, году в 2011, когда я только зарегистрировалась, я была куда более зажатой и неуверенной в себе, чем стала через пару лет общения здесь. и именно благодаря тому, что я научилась социализации в интернетах, я потом уже смогла нормально делать это в реальной жизни.

все так делают, и я сделаю. поэтому на всякий случай вот мои контакты, хотя все они, вроде бы, и так по дневнику размазаны.
твиттер - twitter.com/burnedpaRter
давно заменил мне уже почти всё. буду очень рада, если вы зафолловите/напишете мне свой ник, чтобы я зафолловила вас, хотелось бы связи с дайри по-максимуму сохранить.
фикбук - ficbook.net/authors/14079
паблик - vk.com/public101600531
картинки я временно не рисую из-за острого рукожопия, но там тоже легко можно со мной связаться
...и тут я поняла, что это, в общем-то, всё

олсо, в сборную солянку этого поста.
я дописываю уже последнюю (!) четверть louder than sirens, который детектив в стимпанковском сеттинге, и сижу и как-то не верю. это очень большой для меня текст - выложенных уже семьдесят страниц без одной, и будет еще порядка сорока? пятидесяти? и вопрос, наверное, даже не в размере, а в том, что это что-то принципиально новое в техническом плане - весь текст был придуман за несколько дней в конце августа, план подробно записан и выверен, и потом ровно по этому плану с очень небольшими изменениями и написан (ну, почти написан). я всегда как-то сторонилась такого, но оказалось, что мне так пишется в разы быстрее и лучше - любовь к героям и происходящему никуда не девается, но ты твердо стоишь на земле, поверив алгеброй гармонию и зная, что всё уже придумано, ты не зайдешь в тупик и финал не окажется пшиком, ружья выстрелят, и поэтому можешь сосредоточиться на персонажах, на самом тексте, на получении удовольствия.
...именно поэтому я, видимо, не успела спланировать свой основной текст для нано и буду сидеть с голой жопой, как только допишу lds

пиздец, новый трейлер звёздных войн слегка переломил меня через колено.
испытываю какую-то фантастическую нежность к сид-истребителям, шагоходам, финну, пришедшему махаться с фазмой, и к кайло рену. мне искренне казалось, что краткий период восторга от кайло как персонажа давно прошел, А ОН НЕТ. так что нна тебе по ебалу.
на самом деле кайло просто очень качественно умудряется Страдать на экране, за это и любим - еще с момента на мосту в первой части (при том что она пиздец).
а в трейлере вообще красота - лукасфилм просёк фишку и всю дорогу нам его показывают с агрессивно сдерживаемыми слезами, 12 старкиллеров из 10.

<здесь могло быть очередное вступление что мой дайри скатился в склад текстов>

короче!
пидорский детектив в стимпанковском сеттинге, пока онгоинг, внесу сюда начало, потому что нести сюда целиком с лимитом в 10к символов в комментариях импоссибуру.

саммари: В маленьких сонных городках порой происходят странные, страшные вещи. Например, констебли по утрам находят тела с выдранными сердцами практически без единого следа вокруг, и убийца выглядит совершенно неуловимым. Или у присланного столичного детектива появляется время разобраться в себе, и лучше бы этой возможности, как ему кажется, у него не появлялось.
примечания: а) если вам кажется, что поначалу (достаточно долго) всё какое-то слишком гетеросексуальное - вам кажется, поверьте.
б) это стимпанк в альтернативном мире достаточно похожем на наш, частичная англоязычность обращений и всего прочего - большой привет каноническому поствикторианскому стимпанку
в) есть плейлист, собранный под этот текст
vk.com/audios321833638?z=audio_playlist32183363...
г) все персонажи мои малыши и мне неловко за каждый труп



пролог
Марк ждал.

Время тянулось невыносимо медленно и вместе с тем пугающе быстро, и с каждой минутой он ощущал нараставшую тревогу. Чтобы чем-то себя занять, он гонял блеко-серые, почти бесцветные зёрнышки по плоскому жестяному блюдцу — всё равно на починке часов тётушки Эдвардс он в последние двадцать минут никак не мог сосредоточиться, оставалось только сидеть и ждать. Марк, если честно, ненавидел ждать.

Он с тоской глянул в сторону распахнутого настежь окна. Серое, затянутое тучами небо и ни единого белого пятнышка там, снаружи, ни единого светлого мазка голубиных крыльев на фоне непогожей мути.

Он перевел взгляд на настенные часы с треснувшим стёклышком; ещё немного, и он уже начнет опаздывать на работу, но он всё равно никак не мог заставить себя выйти из дома прежде, чем услышит привычные тяжёлые хлопки крыльев и увидит, как Пятнышко усядется на подоконник, тихо прошуршав когтями по дереву при приземлении. Прежде, чем вынет из привязанного к лапке тубуса туго скрученное письмо, прежде чем приладит к тонкой розовой лапке своё и отправит голубя прочь, перед тем поставив на окно блюдечко с едва-едва пророщенными семенами. Он бы с удовольствием покормил Пятнышко с рук, но времени совсем не оставалось.

Чем больше Марк думал о нынешней задержке, тем сильнее начинал тревожиться: она всегда присылала ему письма по пятницам, до того, как начиналась его смена в полицейском участке, чтобы он успел отправить ответное письмо с тем же голубем: содержать собственных было ему пока не по карману. И если был в мире человек более пунктуальный, чем гигансткие часы на Главной Площади столицы, то это была она — в отличие от него. Они с Марком вообще достаточно сильно расходились в характерах и во взглядах на жизнь — насколько вообще на это были способны два человека. Но, как иногда казалось Марку, именно это и позволяло ему любить её так сильно. Кому бы было интересно любить собственную копию? Никому, верно?

Каждую пятницу к нему прилетал голубь. Каждую пятницу в обеденный перерыв он читал письмо, в котором она рассказывала, как идут дела в мастерской, что город и соседи совсем не меняются и что она опять успела по нему соскучиться. Но ничего, она подождет до следующего его короткого отпуска.

Всю следующую неделю он сочинял ей пространный ответ — рассказывал, как шли дела в участке, как сильно всё-таки отличалась жизнь здесь и что ему тут действительно нравилось — правда, малышка, люди здесь чудесные, этого не отнять — о том, как они проведут время вместе в следующий его приезд. Он знал, что она всегда, разворачивая его очень туго свернутые письма, — всё-таки голубиная почта имела свои недочёты — первым делом пересчитывала количество тонких плотно исписанных страничек в них и на секунду замирала с улыбкой на губах, прежде чем начать читать. Ей было там немного одиноко, он знал — и поэтому старался писать как можно больше.

И сегодня, в тот день, когда против заведенного порядка письма всё не было, сердце у него тревожно ныло всё утро — или ему теперь казалось, что с самого утра оно было не на месте?.. Он был не слишком хорош в таких вещах.

Если честно, Марк не мог вспомнить другого такого случая за последние годы. И попытки убедить себя, что с любым человеком могло произойти что-то такое, не помогали. Конечно, на голубя мог кто-то напасть, или он не захотел лететь в дождь, или она могла просто-напросто проспать и отправить письмо позже. Она, в конце концов, была всего-навсего человеком.

Марк встал и нервно прошагал по комнате, от дурных предчувствий мутило, как наутро после не слишком удачной попойки. На рассыпанных на столе шестерёнках сосредоточиться тоже не выходило, да он уже и не пытался. Может, всё же уже стоило надеть, наконец, форменную голубую куртку и отправиться на работу…

Марк обернулся так поспешно, как смог, стоило ему заслышать шум крыльев, и тотчас бросился к окну, чувствуя, как горлу подкатывала тошнота — что-то было не так, что-то было не…

Уже вцепившись пальцами в подоконник, он понял, как сильно дрожали его руки.

А потом он поднял голову и увидел, что к его окну летит целая стая голубей — сколько их там было, семь, восемь, девять? Он не успевал сосчитать за мельтешением крыльев. Он торопливо отошел от окна, и голуби с тревожным клёкотом влетели внутрь, громко хлопая крыльями и теряя перья.

Марк с упавшим сердцем разглядывал почтовых птиц. Пятнышка он среди них не видел; и письма ни один из голубей не принёс — он торопливо осматривал каждую лапку, и с каждой следующей он чувствовал, как ледяная тень всём темнее ложилась на сердце.

Что-то точно случилось. Что-то точно… В окно впорхнул ещё один голубь.

Это была одна из её любимых птиц; секундного осмотра хватило, чтобы заметить: перья на хвосте были подраны, а самый его кончик был бурым от запёкшейся на нём крови. Марк обречённо закрыл глаза, пока голубь, взбудораженно клекоча, топтался по его ладоням, то и дело нервно встряхивая крыльями.



1
С облегчением Деррен выдохнул только после того, как спрыгнул с подножки поезда на обшарпанный перрон и почувствовал твердую землю под ногами.

Он ненавидел весь мир в этот ясный морозный полдень. Ему пришлось три часа трястись в поезде, глядя как тоскливые, ненавистные ему техногенные пейзажи незаметно сменяли друг друга, сливаясь в единое серое пятно, и все три часа чувствовать дурную слабость в коленях и подступавшую комом к горлу тошноту. Поезд едва полз через обшарпанные арки домов и редкие пустынные перегоны, останавливаясь в каждом несчастном городке-сателлите из вереницы жавшихся друг другу спутников мегаполиса Столицы. Все остановки были такими короткими, что Деррен ни разу не смог выбраться из духоты набитого вагона, чтобы хоть коротко глотнуть прохладного уличного воздуха. Или уличного смога, уж если на то пошло. Деррен терпеть не мог задымленный воздух Столицы, притиснутые друг к другу громадные дома, загораживавшие небо и резавшие его своими шпилями, серые стылые городкие пейзажи, действительно похожие на кирпично-металлические джунгли, но поезда он ненавидел даже больше. Потому что его всю жизнь укачивало в поездах, с самого детства. Хуже было только в цеппелинах, хорошо хоть кто-то из старших инспекторов решил сэкономить на его поездке.

И сегодня ранним утром, стоило ему перешагнуть порог родного столичного отделения полиции - он даже не успел отряхнуть капли с влажного пальто - как начальник коротким жестом велел пройти к нему в кабинет. А затем поручил ему глухое дело в курортном городке, в котором было полтора детектива на три квадратных мили; решение обжалованию не подлежало: билет на имя детектива Деррена Спаркса уже был куплен. У Деррена было чуть больше часа на спартанские сборы - вполне достаточно, чтобы сложить свой маленький дорожный чемодан, но слишком мало, чтобы примириться с мыслями о предстоящем. Или с тем, что вся его жизнь неплохо умещалась в одном потрёпанном чемодане.

Дело, на первый взгляд, было странное: в тихом приозерном курортном городке Зоннштаттене (что это вообще за название, мрачно подумал Деррен, выслушивая инструкции) ночью накануне было совершено убийство с нетипичной картиной преступления. Под утро в Столицу пришла телеграмма с просьбой прислать кого-нибудь местному крохотному отделению в помощь, потому что подобные нехарактерные преступления оказались не совсем в их компетенции. В Зоннштаттене хорошо умели справляться с подгулявшими гостями, но явно не с трупами с вывороченным из груди сердцем.

И хотя убийство выглядело серьезно, все равно Деррена не покидало ощущение, что это задание было наказанием за его недавний прокол с арестом троих человек из свиты посла по ложному обвинению. И тот факт, что он при аресте исключительно подчинялся приказам вышестоящего начальства, никак его не оправдывал.

Деррен тяжело вздохнул, задрал голову, глядя в неожиданно чистое небо над Зоннштаттеном - в больших городах его пронзительную синеву всегда заволакивал дым из заводских труб и стоявший в воздухе пар, особенно густо клубившийся зимой. Здесь же взгляд терялся в призрачной лазури. Впрочем, не только в ней, но и в пейзаже вокруг - в глаза отчаянно бросалось, среди прочего, что перрон Зоннштаттена не был втиснут среди высоких, отчаянно жавшихся друг к другу домов, а проходил на окраине города, так что тот оказывался как на ладони. Деррен отсюда мог видеть нарядные красные черепичные крыши домов, превращавшие город в неожиданно праздничную картинку - как на открытках, честное слово - и подвесные галереи между отдельными крышами; но - ни следа привычной многоярусности и загроможденности Столицы, где у Деррена всегда неизбежно, стоило только задрать голову, возникало ощущение, будто он живет в большой старой жестянке с тараканами.

Дорогой он смог вычитать немногое из тоненького потрепанного путеводителя; от чтения в поезде мутило еще сильнее, но Деррену было отчаянно необходимо занять себя хоть чем-то. Выяснилось, что Зоннштаттен всё же принадлежал к Центральному округу, хотя и располагался близко к границам Внешнего кольца - и на том спасибо, что не отправили во Внешнее кольцо, он бы там не смог, видит бог - и был одним из излюбленных летних курортов для желавших поправить пошатнувшееся здоровье. Летом город наводнялся сотнями и сотнями гостей, в том числе и из смежных стран, зимой же стоял мертвый сезон, и тогда население составляло всего несколько сотен коренных жителей.

Из короткой фактологической справки Деррен выяснил, что Зоннштаттен был основан несколько столетий назад, когда эта часть королевства принадлежала королю Вестландскому, и именно отсюда брали корни иноязычные названия в этом регионе и непривычные для их королевства черепичные крыши и острые башенки, для Вестландской архитектуры того времени как раз характерные. Большая часть города так и осталась не затронута технической революцией и традиционной теперь безжизненной прагматичной архитектурой.

Остальная же информация - о том, куда стоило сходить в Зоннштаттене в летние месяцы, какие чудеса для вашего здоровья могли сотворить сравнительно чистый воздух и, за дополнительную плату, местные источники, из каких отелей открывался лучший вид на огромное озеро - была классифицирована Дерреном как абсолютно бесполезная, но он стоически продолжал читать, лишь бы скоротать невыносимое время в поезде.

От воспоминания о том, как мелкие выцветшие буквы разбегались перед глазами, пока за окном мелькали однообразные пейзажи, к горлу вновь подступила тошнота.

Деррен, подхватив дорожный чемодан, спустился с перрона, присел на корточки и зачерпнул руками лежавший на мостовой чистый снег, с наслаждением торопливо растёр им лицо, чтобы придти, наконец, в себя после духоты поезда. Холод на коже лица казался практически обжигающим, и Деррен чувствовал, как снежинки таяли на висках и на подбородке, стекая торопливыми холодными каплями за ворот. В Столице вот снег никогда не долетал до земли - он таял в воздухе над городом как над большим кипящим котлом, и потому вечно падал ледяным дождем на влажные мостовые, так что зима была очень мокрым сезоном. Да и грязным столичным снегом никто бы, наверное, не рискнул умываться.

Когда поезд с протяжным низким гудком наконец отбыл со станции и двинулся дальше, с каждой минутой всё тише стуча хорошо смазанными колёсами, Деррен замер: он давно, очень давно не слышал такой тишины. Такое ощущение, словно жизнь вокруг замерла, остановилась, затаила дыхание - он слышал скрип снега под собственными ботинками, эхо гудка вдалеке, чувствовал стук собственного сердца в груди. Перед ним лежал маленький спящий под снегом город, в котором пролитая кровь наверняка смотрелась слишком ярким пятном на белом снегу.

Очнулся Деррен от своего легкого оцепенения только когда далекий цокот копыт возвестил о приближении извозчика.



Участок в Зоннштаттене действительно был маленький: всего несколько кабинетов и крохотный пыльный архив. Своего морга или, на худой конец, ледника, в участке не было, пользовались больничным неподалеку - как Деррен потом узнал, там на благо полиции подрабатывал давно продавший собственную практику пожилой врач, а трупы в городе случались редко, так что тот явно не перенапрягался.

Внутри оказалось очень чисто и светло, приемная до сих пор была украшена к недавно минувшим зимним праздникам - в Столице вечно в главном участке царила суета, обязательно по огромному холлу торопливо сновали десятки клерков, занимавшихся делопроизводством; отдельные кабинеты были только у больших начальников, остальные работали вместе в больших залах, в лучшем случае отделенные перегородками - но обычно в шуме работы и переговоров десятков других детективов. У Деррена был неплохой стол в углу, где было относительно тихо, и всё равно эти годы в общем зале приучили его жить и работать в любом шуме; здесь же тишина была почти осязаемой: он различал, как кто-то поднимался по лестнице, как где-то стучали по клавишам пишущей машинки, как с его собственного занесенного снегом пальто срывались первые капли талой воды, разбиваясь об пол.

Увидев латунную табличку - Сирил Рейнольдс, старший инспектор - на приоткрытой двери, Деррен прошел в кабинет, для формы постучав костяшками согнутых пальцев о дверной косяк.

- Детектив Спаркс прибыл, - вежливо улыбнулся он самой дежурной из своих улыбок, надеясь, что по его лицу нельзя всё же будет прочесть, что он думал на самом деле об этом деле, об этом городе, об этом чёртовом дне собственной и без того не блестящей карьеры. Еще года полтора, и его самые удачливые ровесники начнут карабкаться вверх по служебной лестнице.

Сидевший за столом инспектор улыбнулся ему настолько теплее и искреннее, чем он сам за секунду до того, что на короткий миг даже стало совестно за свой мрачный цинизм.

Старший инспектор был немолодым, но всё еще красивым мужчиной с побитыми сединой висками - удивительно спокойным для такой работы, с неуловимо хитрой улыбкой. И не следа той вечной взвинченности, которую Деррен привык видеть на лицах собственных начальников. Наверное, действительно тихий и нетронутый повальной механизацией Зоннштаттен хорошо действовал на людей - и тем более загадочным выглядело преступление, заставившее его приехать сюда.

- Замечательно, Спаркс, - кивнул инспектор. - Рад, что в Столице так быстро откликнулись на наш запрос.

Деррен коротко кивнул. Страшно хотелось выйти обратно на морозный воздух и закурить - лёгким отчаянно не хватало ненавистного столичного дыма.

- Есть какие-то конкретные поручения или указания, инспектор?

Тот пожал плечами:

- Я бы предпочел предоставить вам свободу действий, чем контролировать каждый ваш шаг. Многие из наших констеблей еще не вернулись к работе после праздников, поэтому я буду куда полезнее здесь, с бумажной и прочей работой. Если честно, мы с моими мальчиками уже много лет не имели дела с замысловатыми убийствами, а у вас в Столице вы работаете со… всякими вещами. Работайте как привыкли - а мне раз в день докладывайте о ваших успехах. Если надо, констебли в полном вашем распоряжении.

Деррен даже замер - это что же, ему не придется бегать по указке инспектора из какого-то глухого городка, теша его эго и стремление к власти, ему просто дадут возможность нормально работать? В таком случае эта вынужденная командировка могла оказаться и не такой отвратительной, как ему до этого рисовалось.

- Спасибо, - он коротким движением склонил голову в знак признательности. Помолчал, пытаясь задушить проснувшееся было любопытство, но инспектор вопросительно посмотрел на него, приподняв бровь, и Деррен не выдержал:

- При всём уважении, сэр, неужели вам самому не интересно заняться подобным случаем?

Тот пожал плечами, совершенно не смущенный ни вопросом, ни собственным на него ответом:

- Знаете… - интонация была неуловимо вопросительной, и Деррен послушно подсказал собственное имя. - Так вот, знаете, Деррен, если начистоту, то нет, не интересно. Велик шанс, что мы с вами станем только мешать друг другу - первые дела новым напарникам всегда даются тяжело. - Деррен кивнул, признавая его правоту. - Конечно, одно слово - и я окажу любую посильную помощь. Но и вы поймите - мне осталось три месяца до выхода на пенсию, и я уже давно жду этого дня. Карьера в полиции никогда не была моей мечтой и так ей и не стала, - он медленно покачал головой. - Вам явно уже далеко не восемнадцать, так что, думаю, вы переживете подобное кощунственное признание.

Настала очередь Деррена пожимать плечами:

- Бывает, - действительно ведь бывало, Деррен и такое видел. - Планируете заняться чем-то другим?

Инспектор действительно был ему симпатичен, да и всю свою яростную убежденность на тему службы и долга он растерял окончательно годам к двадцати пяти - и теперь уже несколько лет как верил, что человек не обязан любить свою работу или верить в особое призвание, чтобы выполнять её прилично. А большего в принципе и не требовалось.
Старший нспектор улыбнулся почти мечтательно:

- О да, молодой человек. Сцена ждет меня, раз уж в пятнадцать лет мне не суждено было сбежать с цирковой труппой.

Деррен с трудом удержался от ухмылки. Вот тебе и тихий городок со скучными людьми. Инспектор местной полиции, мальчишкой пытавшийся увязаться за кочующими артистами.

- Теперь сбежите?

- О нет, - улыбнулся тот. - Я стану петь. Или, на худой конец, стану учить этому других, староста хора считает, что у меня действительно талант. У нас, кстати, знаете, очень неплохой церковный хор - сходите послушать, даже если не религиозны. Отец Лестер очень гордится своим хором и рад всем, кто приходит послушать.

Очаровательно. Он так и не узнал еще, где сейчас находился труп убитой, зато его уже пригласили послушать церковный хор.

- Обязательно, - пообещал он. - Господин инспектор, - продолжил он уже более сухим, деловым тоном. - Я бы хотел осмотреть место преступления и взять для ознакомления имеющиеся документы по делу.

- Берите. И возьмите с собой Алистера, - проинструктировал тот. - Он покажет вам морг - тело уже там, к вечеру доктор Бауэрс закончит с экспертизой, можете забрать заключение ближе к ночи или завтра с утра. Затем попросите Алистера отвести вас на место преступления. К сожалению, оставить там тело до вашего приезда не представлялось возможным. - Деррен кивнул, соглашаясь. - Имеющиеся документы по делу вам тоже сейчас отдадут.

Деррен посчитал разговор оконченным, но инспектор Рейнольдс окликнул его:

- Вы ведь еще не озаботились жильем?

- Нет, - Деррен подумывал прибавить что-то о том, что он еще не успел, но решил, что это прозвучит так, будто он пытается оправдаться.

- Хорошо, - кивнул тот. - Вы бы всё равно ничего не нашли. После праздников у нас тут мёртвый штиль - все гости разъехались, гостиницы закрыты, потому что иначе работают исключительно себе в убыток. Комнаты днём с огнём не сыщешь.

Деррен затосковал, моментально вообразив себе какую-нибудь каморку с клопами, в которой он в итоге наверняка и окажется. Вряд ли в таком маленьком городе найдется общежитие для работников полиции, как в Столице - у них весь участок-то насчитывал, кажется, человек семь, включая единственную машинистку.

- Тогда советую вам спросить комнату у хозяйки Часовой башни - это не гостиница, но в мёртвый сезон это практически единственное место, где можно снять нормальную комнату. Юная госпожа Ляйхт держит на верхних этажах часовую мастерскую, а всё остальное сдает внаем. Сами понимаете, на одном часовом деле в таком городе не продержишься долго на плаву.

Деррен кивнул, принимая сказанное к сведению. Затем, еще раз поблагодарив инспектора Рейнольдса и отыскав в общем зале констебля Алистера - совсем, совсем юного, мальчишке было лет девятнадцать, не больше - отправился с ним на поиски местной больницы, в подвале которой располагался морг.



В светлых вьющихся волосах Алистера красиво путались редкие белые снежинки, а сам он, пока они шли в глубоком молчании, то и дело украдкой смотрел на Деррена ясным взглядом своих внимательных глаз. У мальчика были высокие скулы и красивый яркий рот - на этом месте Деррен сердито оборвал себя, рывком поднял воротник и больше в сторону преданно следовавшего за ним констебля всю оставшуюся до подвального морга часть пути не смотрел.

Помещение морга оказалось очень просторным и удивительно пустым - потолки в старом здании были высокими, даже, пожалуй, расточительно высокими: Деррен за годы жизни в Столице привык к постоянной экономии места, к эргономичности и утилитарности каждого помещения, каждой жилой комнаты. Впрочем, в большинстве случаев они просто казались захламленными, забитыми до отказа никому не нужными вещами и механизмами, а не эргономичными помещениями с компактным планированием.

В морге же было просторно, прохладно и тихо, и их с Алистером шаги эхом прокатывались под потолком; часть ламп накаливания перегорела, и освещение было неровным, пятна света ярко выделялись на полу. В комнате за стеклянной перегородкой у дальней стены виднелись ряды врезанных в стену безликих ящиков. Там же, ближе к центру комнаты стоял старый операционный стол - наверняка просто списанный из-за негодности - на котором покоилось тело убитой девушки. В легком полумраке огромного помещения её светлая кожа почти сияла призрачной белизной.

Деррен легонько постучал костяшками пальцев по стеклянной перегородке, привлекая внимание сидевшего над бумагами немолодого мужчины.

- Доктор Бауэрс? - предположил он, и тот ответил коротким кивком, предлагая Деррену с Алистером войти.

Доктор Бауэрс был плотно сбитым, с окладистой бородой мужчиной чуть старше средних лет, явно рано начавшим лысеть.

- Привет, Ал, - коротко бросил он Алистеру, мгновенно расплывшемуся в улыбке. Деррен в его возрасте тоже чувствовал себя королем мира, когда его, довольно бестолкового констебля, кто-то вспоминал в лицо - начальник ли, коронер или опрошенный неделю назад свидетель. Сразу казалось, что он может чего-то добиться в этом мире, что-то изменить, прожить важную жизнь - всё то, что когда-то так волнует.

- Это мистер Спаркс, детектив из Столицы, - представил его Алистер. Доктор не выглядел впечатлённым - впрочем, насколько Деррен мог судить, тот в принципе не был склонен к яркому проявлению эмоций.

- Очень приятно, - наконец, ворчливо сообщил тот и поднялся с колченогого стула, на котором сидел. - Тело пришли посмотреть? Это вы правильно.

Доктор Бауэрс подошел к столу и аккуратно откинул простыню, прикрывавшую мёртвую девушку по плечи.

- Причину смерти можете сами видеть.

Деррен не сразу понял, что тот имел в виду, потому что разглядывал лицо убитой. Та была очень хороша собой, но что действительно заставило его нахмуриться - так это выражение глубокого покоя на её лице, близкое к умиротворению, почти счастью, что ли. И только потом скользнул взглядом ниже, наткнулся на развороченную грудную клетку, зиявшую чёрным провалом уже промытой раны. Виднелись белесые осколки костей по её краям - рёбра, не иначе.

Он бросил короткий взгляд на Алистера - проверить, как тот держался; в конце концов, сам Деррен долго потом еще помнил свой первый труп. Если, конечно, это был первый для молодого констебля труп.

- У неё ведь… - вопросительно начал он, склоняясь ниже над раной.

- Сердца, когда её нашли, уже не было, верно, - кивнул доктор Бауэрс. - Заключение еще не готово, но уже сейчас могу сказать: убило её именно это. Следов сопротивления или борьбы на теле нет, под ногтями чисто. Возможно, её чем-то опоили - результаты придется подождать несколько дней из соседнего города, у нас здесь не хватит ресурсов проверить ни на что серьезное.

- Сексуальное насилие?

- Следов тоже не обнаружено.

Деррен кивал, делая короткие пометки в своём потрёпанном блокноте, хотя в тот момент ему казалось, что ни одной детали он забыть попросту не сможет. Сочетание подобной жестокости с таким спокойствием жертвы будило какие-то тревожные предчувствия, чего с ним не случалось уже достаточно давно - всякого всё-таки в трущобах Столицы повидал.



- Она была такая красивая, - грустно сказал Алистер, глубоко задумавшись, пока они брели по плохо расчищенным от снега улицам в сторону места преступления. Искать извозчика совсем не хотелось - хотелось скорее пройтись в морозной тишине, позволить развеяться дурным мыслям.

Деррен равнодушно кивнул, соглашаясь.

Кому могло вообще понадобиться совершить такое? Это не было простым убийством в пылу момента, в приступе ярости, он мог почти гарантировать это. Тут было что-то сложнее.

Религиозные мотивы? Тщательно спланированная месть за что-то, в контексте которой вырезанное сердце имеет смысл? Всё-таки преступление на сексуальной почве, просто без самого полового контакта? Деррен читал о разных перверзиях у маньяков, так что версию тоже не стоило сбрасывать со счетов.

- Пришли, - тихо сказал Алистер, указывая куда-то наверх. Деррен послушно проследил взглядом за его рукой и непонимающе моргнул:

- Хочешь сказать, её убили наверху? На одной из верхних галерей?

И прямо там совершили свой чудовищный акт надругательства над единством и неделимостью человеческого тела?

- Именно там, - кивнул Алистер. На морозе щеки его раскраснелись и он украдкой пытался дышать на замерзшие пальцы, когда Деррен отворачивался - Деррен же снисходительно делал вид, что совершенно не замечал этой попытки казаться солиднее и взрослее.

- Туда можно подняться? - Деррен задрал голову и внимательно осмотрел раскинувшуюся над ними сеть деревянных мостов, соединявших крыши и балконы многих домов. В Столице город был и вовсе многоярусным, с широкими крытыми площадками и галереями - только все переходы и лестницы были кованными и выглядели гораздо более хаотично; зато путей наверх было очень много, здесь же Деррен не видел ни одной лестницы вдоль стен домов.

- Только через дома, - помотал головой Алистер.

- Разумно, - кивнул Деррен. Он бы тоже не хотел, чтобы кто угодно мог заглядывать в его чердачные окна - будь это конечно в его власти. В Столице его желания никого не волновали, с этим он уже давно свыкся.

- Господин Спаркс, - замялся Алистер, смущенно глядя на него. - На самом деле это всё очень странно. Просто чтобы вы знали, мы пользуемся верхним ярусом обычно только летом, в курортный сезон, когда внизу ходит слишком много людей. А зимой никто не ходит тут. Мостки обычно в это время обледеневшие, опасно.

- Спасибо, - постарался ободрительно улыбнуться ему Деррен. - Важная деталь. - Черт возьми, почему он сам об этом не спросил? А теперь ему подсказывает желторотый мальчишка.

Сердито мотнув головой, он попытался, словно большой пёс, отряхнуться от нахлынувшей на него неприязни. Мальчишка-констебль ни в чем не был виноват, и срывать на нём злость было неправильно. Сам-то он, в конце концов, уже был взрослый и вроде как научился нести ответственность за свои ошибки.

Он сделал глубокий вдох и улыбнулся глядевшему на него с тревогой Алистеру почти искренне:

- Молодец, правда. А теперь пойдем светить удостоверениями, чтобы подняться наверх.

Алистер моментально оживился и захлопал по карманам в поисках своего значка. Судя по его растерянному лицу, он имел все шансы его не найти - всё-таки жизнь в городе, где все всех знали, явно расхолаживала. Деррен беззлобно махнул рукой и привычным движением достал своё удостоверение, прежде постучав в дверь ближайшего дома.

Открыла ему дородная женщина средних лет, её густые волосы с легкой проседью были забраны в высокую прическу; руки её, стоило ей разглядеть удостоверение, принялись торопливо и немного нервно разглаживать передник.

- Добрый день, детектив, - неуверенно улыбнулась она, стараясь не выдать своего напряжения. - Никогда не видела вас раньше. Перевелись в наш участок?

Деррен мысленно закатил глаза: нет, только не эти бессмысленные вежливые разговоры, пожалуйста, нет. Словно он должен стать приятелем каждому чертову жителю Зоннштаттена прежде, чем те согласятся так и быть дать показания за чашечкой кофе.

- Вызвали из Столицы разобраться с ночным убийством.

Та испуганно прикрыла рот рукой - точно уже слышала все кровавые подробности смерти бедняжки.

- Мы ничего не слышали, - покачала головой она.

- Верю, - терпеливо кивнул Деррен. - Мы хотели в первую очередь попросить дать нам доступ к верхним переходам.

Он оглянулся и подозвал стоявшего с виноватым видом Алистера поближе, и при его виде вся напряженность женщины мигом растяла.

- Алли, - ласково улыбнулась ему хозяйка дома, её лицо моментально осветилось нежностью. - Как дела, мой мальчик? Давно тебя не видела.

- Спасибо, хорошо, - Алистеру было явно неловко из-за подобной сцены.

- Помогаешь с расследованием?

Тот кивнул.

- Вы уж найдите этого зверя, - попросила она почти сердито, и Деррен еще раз терпеливо кивнул, обещая приложить все возможные усилия к поимке преступника, хоть женщина и обращалась скорее к Алистеру, чем к нему.

Еще раз окинув его полным вежливого недоверия взглядом, она пригласила их пройти в дом - через чердак был удобный выход на верхний ярус. В доме оказалось очень тепло, и пахло действительно домом - хлебом, чуть-чуть дымом от недавно истопленной печи, чем-то неуловимым, тем самым, что давало понять: здесь живут люди. Сердце тоскливо защемило - запахи были чужие, во многом совсем не как те, что он помнил, но и этого хватило, чтобы удушающей волной поднялись воспоминания о собственном доме, о запахах из детства, о том, какой безжизненной ощущалась его съемная квартирка в Столице даже после всех тех лет, что он прожил в ней.

Они в молчании поднялись по узкой винтовой лестнице с низенькими коваными перилами на чердак - абсолютно пустой и безликий, явно использовавшийся только для выхода наверх. Старые половицы тихо поскрипывали под ногами, пока они шли к мосткам. Здесь, наверху, было видно, насколько добротно те были сделаны - всё было вытесано из толстого, прочного даже на вид дерева, пропитанного защитным раствором от дождя и снега. Перила и доски местами обледенели, как и предупреждал Алистер, но ходить всё равно не было страшно, и Деррен готов был поспорить, что многие родители из года в год мучались с детьми, не желавшими бегать друг к другу по безопасной мостовой вместо скользких мостов над городом. Он бы обязательно выбирал мосты на их месте.

- Где именно её нашли? - уточнил он у Алистера, и тот не слишком определенно махнул в одном из направлений.

- Отсюда сможем дойти?

- Конечно, - кивнул тот и повел его за собой, то и дело оглядываясь, словно боялся, что Деррен потеряется. Вообще парень смотрел на него с таким затаенным восхищением, что становилось даже неудобно - что тот там себе навоображал о столичных детективах?

Небось что Деррен таких маньяков в неделю десятками ловит, не поморщившись даже. Что ж, тогда мальчика ждало захватывающее зрелище чужого провала: рыцарь в сияющих доспехах закона сдается под гнётом бюрократии и нехватки улик.

Они шли в молчании, снег тихо скрипел под их ботинками. Всё-таки Деррена поражала тишина, окружавшая его в этом месте - в том числе тем, сколько самых простых звуков таилось в ней; тех звуков, на которые никогда не удавалось обратить внимание в шуме скрежещущуй махины мегаполиса.

Алистер вел их от дома к дому достаточно уверенно, но явно чувствовал себя неловко под чужим пристальным взором.

- Хотел сказать: налаженные контакты с людьми это хорошо, - нарушив молчание, туманно попытался утешить младшего констебля Деррен. - Так что не стоит их стесняться, это твоя работа.

- Я не… - Алистер мгновенно вспыхнул и обернулся, явно собираясь начать что-то ему яростно доказывать, но Деррен только покачал головой, пресекая смешные возражения. Он прекрасно распознал на его лице это чувство стыда тогда - такое, как сам много раз чувствовал, когда тебя при важных людях на улице окликал кто-то знакомый, кто-то неуместный.

- Я серьезно, - наконец, продолжил он. - Вполне возможно, что если все жители будут смотреть на меня с таким подозрением, как сегодня, ты станешь моей единственной возможностью нормально их опросить. Звучит цинично, конечно, но, думаю, ты понял.

Тот кивнул и, кажется, повеселел - зашагал неуловимо бодрее, пружинисто, увереннее. Всё-таки мальчики в девятнадцать были очень впечатлительны, пусть и очень старались убедить всех в обратном.

- Пришли, - очень скоро сказал тот, останавливаясь в начале одного из узких мостов.

Деррену пришлось встать почти вплотную к нему, чтобы взглянуть вперед, и он теперь мог видеть каждую отдельную снежинку в неуловимо потемневших от влаги волосах. Деррен царапнул ногтем собственную ладонь, моментально отвлекаясь от этих никуда не годившихся мыслей. Его дома невеста ждала.

Он прошел мимо Алистера, привычным жестом пролез под цепью с металлической табличкой “место преступления - проход запрещен” и огляделся теперь внимательнее. Им повезло - снега с прошлой ночи выпало немного и было видно, не только где раньше лежало тело девушки, но и немногочисленные слегка запорошенные снегом следы, отмеченные маленьким жестяным номерком - значит, в отчёте можно будет посмотреть детали, все вещдоки уже описаны.

Деррен, больше не стараясь сохранить снег нетронутым, как до того, только обнаружив тело, делала полиция, и прошел ближе. В том месте, где снег был явно примят по форме человеческого тела, густо темнела впитавшаяяся в доски и в снег застывшая кровь, поблескивавшая на холоде. Он вспомнил обстоятельства гибели девушки. Кстати.

- Как звали жертву? - спросил он, даже не оборачиваясь.

- Нина, - подсказал Алистер коротко. Не пытался сразу лезть со своими наблюдениями, чтобы впечатлить его - это хорошо, Деррен ценил.

Деррена смущала ровно одна вещь - конечно, помимо того факта, что убийство было почему-то совершено на верхнем, почти не используемом в это время года ярусе. Действительно, почему именно здесь? Это почти наверняка указывало на продуманное заранее преступление - шансы случайно столкнуться с кем-то здесь, наверху, были мизерные. Тем более, столкнуться с тем, кому захочется зверски вырезать сердце.

Неуловимо тревожило его следующее: следов вокруг действительно не было. Одна пара явно принадлежала Нине, вторая, как Деррен мог предположить, нашедшему тело. И, судя по размеру ноги, это была женщина или вовсе ребенок, что не слишком-то вязалось с подобной жестокостью - если, конечно, предполагать, что обнаружение трупа не было случайностью. Ладно, он еще посмотрит потом в отчёте, что там со следами, но пока действительно представлялся возможным единственный вариант: убил тот, кто потом заявил о найденном трупе.

Больше, в общем-то, на месте преступления смотреть было не на что. Крохотная площадка, Нина почти наверняка не могла не увидеть приближавшегося к ней убийцу - или хотя бы услышать. Да еще и если вспомнить, каким спокойным выглядело её лицо… Выходит, к ней всё же подобрались незаметно?

Деррен на всякий случай присел на корточки и внимательно разглядел следы самой Нины; они действительно принадлежали именно ей - узор следов совпадал с узором на подошве её сапожек. Размер ноги у неё был достаточно большой на первый взгляд. Так, может, убийца прокрался за ней след в след?

Тоже верилось с трудом. Слишком изощренно - нужен тот же размер ноги, такая же обувь, причем именно женские сапожки на невысоком каблучке; потом, в таком случае, убийце еще пришлось бы пройти обратно по тем же следам спиной вперед.

Деррен нашел чистый участок снега и прошелся по нему. Затем развернулся и, то и дело глядя себе через плечо, повторил свой маршрут как можно точнее - и всё это под изумленным взглядом Алистера. Затем развернулся и снова прошел по следам, теперь уже в третий раз.

Видит бог, он старался, но много где не смог попасть след-в-след, особенно, наверное, пока шел спиной, и след местами получался размытым, следы же сапог Нины были очень чёткими, даже чуть припорошенные снегом. Да еще и в таком случае занятый идеальным совпадением следов убийца - а занятие было трудоёмким и медленным - должен был как-то догнать девушку. Нина же, судя по расстоянию между следами, шла достаточно быстро.

Деррен вздохнул, подозвал Алистера и, облокотившись о перила, закурил, задумчиво глядя в начавшие сгущаться сизые сумерки. Дело ему не нравилось. Спасибо что хоть не труп в запертой изнутри комнате без окон, и то хлеб.

- Что думаешь? - спросил он. - Я серьезно спрашиваю, - ответил он на внимательный взгляд - тот явно пытался понять, не риторический ли был вопрос.

Алистер пожал плечами:

- Со следами глухо, надо допрашивать нашедшего тело и жителей окрестных домов - вдруг что-то заметили.

Деррен рассеянно кивнул. Он сам ничего лучше предложить тоже не мог.

- А что вы делали, сэр? - не удержался от вопроса Алистер, стоявший рядом и явно не знавший, куда ему девать ничем не занятые руки. - Ходили по собственным следам?

- Да. Думал, может, убийца прошел след в след со своей жертвой, но не похоже.

- Хорошая версия, - Алистер все равно посмотрел на него с неподдельным уважением и восхищением, которое Деррена временами начинало нервировать.

Деррен только пожал плечами и стряхнул пепел вниз.

Вниз.

Он почувствовал, как против воли моментально подобрался в этой секундной вспышке озарения, и цепко огляделся. Потом удовлетворенно улыбнулся: на широких перилах около тела был нарушен снежный покров - дерево в некоторых местах оголилось, словно кто-то частично смахнул его рукой - или ногой. Он присел, вглядываясь в снежную шапку - слой снега в принципе в этом месте почему-то был тоньше.

В остальном же перила выглядели нетронутыми.

- Сколько здесь до земли?

- Больше, чем человек может пролететь, не сломав ни одной кости, - замотал головой Алистер, явно сообразив, к чему он клонил.

Деррен достал блокнот и на всякий случай отметил себе: проверить, можно ли спрыгнуть вниз или пролезть вдоль ограды перил это расстояние.

На первый, правда, взгляд, снега не было только на верхней балке перил, всё остальное выглядело нетронутым. И, стоило Деррену провести пальцем по одной из перегородок, смахивая снег, как стало понятно, что оно всё еще было и порядком обледеневшим. Он бы лично не полез по такому - но кто знает, насколько важно было реальному убийце остаться незамеченным?..

Последний раз стряхнув пепел и затушив бычок о снег, Деррен выпрямился, разминая плечи, и коротко махнул Алистеру следовать за ним.

Спустились в город они через один из ближайших домов - пришлось, конечно, опять показывать удостоверение и с серьезным лицом заверять обеспокоенных жильцов, что они не дадут этому мерзавцу уйти безнаказанным - и Деррен внимательно огляделся, запоминая, в какие двери еще придется сегодня постучаться ближе к вечеру в поисках свидетелей. Но сначала надо было наконец найти жилье, где можно было бы наконец оставить свой чемодан и - очень хотелось бы надеяться - пообедать.

Он обернулся к молча следовавшему за ним Алистеру; вид у того был крайне задумчивый, но при этом неуловимо-восторженный - наверняка у Деррена в своё время был такой же, когда ему впервые довелось помогать в расследовании серьезного дела. Это потом он уже зачерствел сердцем до необходимого уровня - либо так, либо уходить из полиции, заимев сердечный приступ к тридцати пяти.

- Пока свободен, спасибо, - Деррен хлопнул моментально вспыхнувшего от удовольствия констебля по плечу. - Только покажи, в какой стороне Часовая башня.

Алистер улыбнулся и указал пальцем на здание неподалеку:

- Вы смотрите на неё, сэр. Ага, вон та, высокая, буквально в квартале отсюда, даже меньше, легко найти. И стоит прямо на берегу озера.


есть ещё, но сюда не помещается
ficbook.net/readfic/5945198

внесу и второй текст
очень смеюсь, потому что изначальная идея текста появилась три года назад и первоначально персонажи сильно базировались на двух совершенно реальных людях, и эти люди были моими преподавателями. что могу сказать - практика была тяжелая, я развлекалась как могла. да и с тех пор прошло много времени и текст изрядно мутировал относительно начальной задумки.

Не горюй о сердце, я скую другое
фандом: ориджинал
рейтинг: PG-13
категория: слэш
жанры: хёрт-комфорт и всё такое
размер: 14 страниц
саммари: По слухам, с горы, на которой обитал Орлиный Король, порой возвращалось на одного человека меньше, чем пришло.

читать дальше
Далеко, почти на краю света - уж по крайней мере по городским меркам - вздымалась над лесом гора, одинокая, тревожно-приземистая; было действительно в её облике что-то такое, что хотелось против воли приглушить неосторожный вдох, лишь бы не потревожить древнего покоя. Птицы, говорят, звонко пели на опушках редевшего леса, но на пустынный простор вершины не смели даже залетать, и тревожно гомонили вслед каждому, кто решал подняться выше, на пологую вершину, перед которой лес расступался, обнажая голубовато-седой ковёр лишайника и жестких кустарничков.
И по слухам, с горы порой возвращалось на одного человека меньше, чем поднималось. Местные жители повидали всякого, и если вдруг кто шел в одиночку, тому качали головой вслед. И обычно больше не видели - и уж тем паче старались не вспоминать потом о случайной жертве горы, чтобы не накликать беды на собственную семью. Потому что верили - гора всё слышит, всё видит, обо всём помнит, и каждое худое слово еще может отозваться лавиной беды. Говорили же, в конце концов, о разрушенной деревне на одной из склонов - только тихо говорили, чтобы не вышло чего худого.
Володя, впрочем, в сказки и заговоры не верил; подъем ему давался удивительно легко, хотя крутая тропинка вилась под ногами, петляла между низких деревьев и порой бежала вдоль разлившегося по весне ручья со студеной водой - мокрая, скользкая от пенистых брызг. Камни под ногами блестели холодным влажным блеском, и солнце так играло на мелких порожках, что дух перехватывало от такой красоты. Плечи под весом тяжелого рюкзака почти не ломило - наверное, просто не замечалась усталость в таком диковинно сказочном месте, казалось, что всей жизни насмотреться на такую красоту не хватит. Володя даже пару раз щелкнул затвором фотоаппарата, но поймать это ощущение огромного, настороженно замершего пространства с его хмурой красотой на фотографиях никак не удавалось.
В коротком, ершистом подлеске он даже вспугнул какую-то хищную птицу - та с клекотом снялась с места, тяжело хлопая крыльями, и мягко скользнула прочь.
А когда редевшие деревьица неожиданно расступились, перед ним осталась только пустынная вершина с покатыми плечами как у барышень прошлых столетий. Тундра - холодная, замершая, подобно гордой красавице, знающей свою красоту и глядящей пристально: оценил ли другой - расстилалась пепельно-голубым ковром под ногами, пестрела лишайником по камням, блестела рассыпчатым снегом на склонах. Володя вдохнул разреженный, какой-то невероятно звонкий воздух, и прислушался к абсолютной тишине.
В тишине, нарушаемой только его тихими шагами по мягкому лишайнику, он поднялся на самый верх и увидел по ту сторону множество мелких озер купоросного цвета, в которых отражалось небо, редкие полосы слежавшегося снега, не растаявшего и к лету, мягкие покатые холмы, среди которых изредка можно было разглядеть призрачные тропинки - словно кто-то изредка все же ходил по этим местам.
Бродил Володя, выбирая место для стоянки, так долго, что потерял счёт времени - а неподвижное полузакатившееся солнце не давало ни единой подсказки. Часы по досадной случайности встали еще при подъеме - старенькие, затертые, еще дедушкины. Наверное, вода из ручья протекла в механизм - круглое стеклышко часов покрылось конденсатом изнутри, словно кто-то дохнул на ледяное стекло.
К собственному изумлению, он встретил еще одного человека. Тот задумчиво разводил костер, явно только недавно встав лагерем в маленькой низменности недалеко от озерка с темной водой и чертыхался себе под нос, когда порывы ветра задували едва-едва высовывавшиеся из-под сухих веток язычки бледного пламени.
Володя неуверенно приблизился к костерку с подветренной стороны и прикрыл собой от ветра трепетавшее пламя.
Незнакомец поглядел на него исподлобья и коротко кивнул в благодарность, подкладывая в крепнущий костер еще веток. Дождался, пока те займутся, и только после этого поднялся и неловко улыбнулся Володе. Ему можно было дать слегка за тридцать; лицо у него было какое-то беспокойное, слегка угловатое, с глубоко посаженными глазами и острыми скулами. Волосы, светлые, как пшеничная шелуха, были коротко острижены, еще более светлая, почти полупрозрачная щетина казалась жёсткой на ощупь.
- Влад, - представился тот после затянутой паузы и неохотно, будто сомневаясь, протянул ладонь.
- Володя, - улыбнулся он и вернул пожатие. Чужая рука была сухой и крепкой, удивительно горячей - или у самого Володи так замерзли пальцы, что чужое тепло показалось ему настолько сладостно обжигающим.
- Надолго сюда? - спросил Влад коротко.
- На несколько дней. Может, подзадержусь - больно здесь красиво. Мне надо здесь образцов для лаборатории набрать.
Влад коротко кивнул, явно не слишком заинтересовавшись лабораторными делами.
- А вы надолго? - из вежливости поддержал беседу Володя.
- Ты, - коротко возразил тот. - Я - как получится. Я здесь частый гость, так что советую палатку здесь где-нибудь ставить, места лучше здесь не найдешь, я искал.
Володя согласился, полагая, что его случайный знакомый не болтлив и навязываться не станет, так что соседство обременительным не будет. Выговор у Влада был странный, какой-то совсем деревенский что ли, и паузы такие тяжелые, тягучие, будто каждое слово тщательно взвешивалось, и тишина, которую тот хранил, заполняла пространство, вливалась в разговор тягучей, медлительной смолой.
Володю это вполне устраивало.

Вечером, даже уже скорее к ночи - хотя точно сказать было сложно, часы не заводились - Володя сидел, вытянув ноги, и раскладывал собранные днем образцы по маленьким пластиковым контейнерам. Влад сидел напротив и молча следил за движениями его рук, изредка отвлекаясь на кан с закипающей водой для чая. Солнце давно скрылось за холмами, но так и не зашло - именно за такие ясные, похожие на нежные сумерки летние ночи Володя и любил заполярье.
Когда всё было готово, Влад, прихлебывая чай из старенькой щербатой кружки, окутанный валившим от неё паром, и глядя своими светлыми, чудными и выпуклыми глазами куда-то сквозь Володю, будто вглядывался во что-то ему одному видимое, наконец заговорил хрипловатым от долгого молчания голосом:
- Давай расскажу тебе байку? Даже не байку, наверное, - сказку. Одну из сказок про это место.
Володя удивился, но только пожал плечами, неопределенно улыбнулся, мол, ну давай. Хотя, если на то пошло, он и сам считал, что про это место просто обязательно надо сочинять сказки. Для того, чтобы хотя бы так унести с собой медленный, гордый стук сердца этой стылой красоты.
Влад кивнул, и лицо его вмиг стало еще более задумчивым, глаза приобрели пугающе далекое выражение, глянули мутным стеклом из убежища глазниц. Он резко облизнул нижнюю губу и вздохнул, приступая.
- Давно... Очень давно, стояла деревенька у подножия горы. Гора была невысокая - да ты и сам знаешь, но люди ведь других никогда и не видели, а потому гора была для них настоящей и совершенно особенной; про неё и тогда много легенд ходило, и мрачных, и не очень. Жили в этой деревеньке самые обычные люди, не то что бы бедные, не то что бы богатые, душ сто, а может, и все двести.
Володя вспомнил виденную разметанную истлевшим бисером деревню, на последнем издыхании тянущуюся вверх своими беззубыми домами из старого серого дерева. Вспомнил черные провалы окон, тоскливо глядящие на лоскуты белого снега, сползающие с круглых плеч гор. Вспомнил продравший по спине холодок от ощущения, что ничем хорошим эта деревня не кончила и смотрела на него пустым взглядом печального мертвеца.
- И, говорят, жил в этой деревне мальчик, совсем один. Ни матери, ни отца, ни даже тетки не было, совсем сиротой остался к семи годам. Его подкармливали во многих дворах, но брать к себе мальчика никто не хотел - взгляд у него был злой, холодный, будто недоброе против тебя замышляет, вот-вот камнем острым кинет. И улыбаться мальчик не умел, бывало, скривит губы, как может, а глаза так и останутся - страшные, равнодушные. Да и кому охота лишний рот кормить, -пожал плечами он после очередной томительной паузы. - Дети другие с ним почти не водились, потому что товарищ из него был угрюмый, да и с сиротой сложно - тебя мамка обедать зовет, кричит на весь двор, а он один остается, никому не нужный. В спину смотрит, когда домой уходишь.
Он еще помолчал, прочистил горло, продолжил:
- А когда ему лет четырнадцать исполнилось, пошел с приятелями на гору, на эту самую.
Володя против воли почувствовал, как тревожный холодок пробрался за ворот, хотя было совсем светло.
- Традиция такая была - когда мальчишки подрастали достаточно, чтобы их считали взрослыми, они в начале лета отправлялись на вершину горы и жили там с неделю. Когда-то очень давно это было настоящим испытанием, глотком суровой жизни, но тогда уже стало простой традицией - проспи неделю под открытым небом, продуваемый всеми ветрами насквозь, и всё, считаешься взрослым. В тот раз отправилось их несколько человек, поднялись легко, даже не запыхались особо. И всю неделю потом прожили на удивление так же спокойно, хоть и впроголодь, но никто даже не простыл - лето же. Ночами здесь летом светло, как днём, сам знаешь. Только вот мальчик как поднялся наверх, вышел из лесу, так и понял, что места краше в жизни не видал, - в тон своим словам Влад ласково провел загрубевшими пальцами по порошистой щеточке бледного лишайника, сощурился, окидывая взглядом соседние бугристые склоны.
Володя задумчиво кивнул:
- Я тоже, кажется, не видал, - он устроил ноги поближе к огню и почувствовал блаженное тепло, прокрадывающееся по ногам вверх. - А дальше что?
- Да поначалу ничего. Спустились они, вернулись в деревню. Кто в подмастерья пошел, кто на заработки из деревни в город перебрался. Мальчик этот тоже пытался, но тосковал, все на гору смотрел, и следующим летом снова пошел, просто так, уже с другими ребятами, зимой-то туда даже самоубийца не сунется. Он думал обернуться в неделю, увидеть, что ребяческая блажь это всё, да потом уже начать наконец думать о доме. За год он как раз вытянулся, лицом повзрослел, взгляд стал у него поласковей, так что некоторые девки заглядываться начались, хотя в детстве как от прокаженного шарахались. Делу научился, так что не совестно и невесту стало брать. Да и в детстве он себе обещал, что коли будут у него дети - так самые счастливые. С матерью, с отцом, в большом доме, сытые всегда и спокойные, а не по темным углам жаться, как он сам всегда жил.
Володя задумчиво разворошил угли, кивнул. У него друг детдомовский был, так тоже клялся, что так будет. Сейчас первенца ждал.
- Только гора его в тот раз еще крепче к себе привязала, поразила своей красотой, память о которой потускнела за год, одурманила намертво. А жить там невозможно по-нормальному, самому-то не прокормиться, а уж семью... Вернулся он в деревню, но пока погода в конец не испортилась, то и дело на целые дни исчезал. Все забросил, отощал, но ходил счастливый, взгляд у него стал мягче, в улыбке и глаза менялись. Потому что поднимался он наверх, и сердце у него сжимало от этой пустынной красоты, этого неба и просторов, от леса и далеко блеска ледяного моря внизу. Он любил гору как мать и невесту одновременно, просто бродил пустошами, пока не валился от усталости и не засыпал в ее жестких объятиях.
А потом пришла осень, и ходить туда стало опасно. И он с тяжелым сердцем вернулся в деревню. С каждой неделей становился все мрачнее, тосковал; когда девка одна, краснея, призналась ему, что люб он ей и что она на всё ради него готова, он... глупость он от короткого ума и недолюбленного сердца сделал. Воспользовался её доверчивостью и лаской, да прогнал вскоре, как надоело ему. Она молчала, ни слезинки не проронила, голову держала высоко, только когда он ее за дверь выставлял, спросила тихо, знает ли он вообще, что такое любовь, да в глаза посмотрела.
Разноцветные у нее глаза были, все шептались - ведьма значит. Он ответил, что знает, и улыбнулся: на гору за её спиной посмотрел. А девка губы поджала, да сказала, что раз его сердце горе отдано, то пусть он там и остается навеки. Все равно сердце его мёртвое, такое и разбить-то не выйдет, и разве что только новое, взятое из чужих рук, сможет его заменить, да где же такое возьмешь. И это он еще должен его принять, а не просто отвернуться в своей вечной гордыне, которой от людей всю жизнь отгораживался. Ровно так сказала, развернулась и пошла со двора.
Когда пауза затянулась почти невыносимо, Володя кашлянул, вырывая Влада из оцепенения. Тот встрепенулся и неохотно продолжил:
- А парень наутро на горе проснулся. Не просто на горе - но сам еще орлом стал. Попытался улететь, да чуть не разбился - не пускала его гора далеко от себя. Научился со временем перекидываться человеком, да и всякой другой птицей, но ни улететь, ни уйти, ни убежать так и не смог. Не старел, разве что поначалу еще взрослел, но потом и вовсе меняться перестал. Чувствовал гору как свое тело, гостей ощущал на подходе и даже погибнуть не мог, обреченный коротать вечность в своей самой прекрасной на свете тюрьме. Десятки лет он бродил человеком, летал птицей в перьях, бегал лапами звериными, волком выл на луну от злобы и бессилия, даже растением под солнцем грелся, прежде чем на гору поднялась она. Старая уже, в волосах редкие черные пряди остались среди седин, но разноцветные глаза глядели все те же. Посмотрела она на орла, прилетевшего к ней, усмехнулась - узнала. И он её узнал вмиг.
Она рассказала, что долгие годы потом гадала, как он там, на горе, и не сделала ли она слишком большого зла, и как воротить всё обратно, если он за это время одумался наконец. И нашла в своем проклятии решение.
- Какое? - Володя спросил осторожно, разрушая очередную мучительно долгую паузу.
- Какое? - поглядел на него Влад тяжело и вдруг ухмыльнулся, - А вот какое: в сердце всё было дело. И если он выклюет пару чужих сердец - сердец тех людей, кто поднимется на гору, то на эти же несколько лет сможет уйти обратно к людям, и только потом гора позовет его обратно. Только нужно выклевать не просто человечье сердце, а выклевать его, прежде соблазнив несчастного.
- Это она так сжалилась над ним? Жизнь же после такого должна стать совсем невыносимой, - опешил Володя. - Хотя, конечно, понятно, учитывая, какими именно словами она прокляла его. - Он призадумался. - В принципе, условиям соответствует.
- Что?
Володя только вопросительно поглядел в ответ.
- Что именно соответствует?
Володя даже улыбнулся - это же надо, сам ему байки рассказывает, а в суть вникнуть так и не смог.
- Ну как же, смотри: она сказала ему… Кстати, кому - ему? Как звать-то мальчика?
- Имени и не помнит никто уже. Все просто зовут - Орлиным Королём.
- Хорошее имя. Так вот, - Володя даже отставил полупустую кружку в сторону, чтобы не мешала объяснять. - Ведьма сказала, что наказывает его за то, что сердца у него нет. Ну, или что оно мёртвое - не так уж важно. И что так и будет, разве что он сможет получить новое, живое, чужое.
- Из чужих рук, - кивнул Влад, слушая внимательно.
- И получается, что если он кого-то и соблазнит, то, считай, добьется симпатии этого человека - ну и вспомни все эти выражения, что кто-то кому-то или чему-то отдал свое сердце. Это же метафора для любви всегда, верно? И вот, ему дают чужое живое сердце - и он его берет. Как может, а может только физически.
- Выклевывает? А как по-другому-то?
Володя посмотрел на него почти с жалостью. Влад был странным - вроде каким-то очень взрослым, усталым, уравновешенным, но если вдруг разговорить его, то вырисовывался другой человек - настороженный, слишком в лоб воспринимавший всё сказанное, будто недовольный ребенок, и явно сторонившийся откровенности. Книжек, что ли, не читал совсем - Володя мораль этой истории видел за версту.
Он только покачал головой, решив не пускаться в туманные объяснения о принятии любви. Не ему было о таком говорить - у самого вечно всё было не так.
- Так вот, - Влад, не дождавшись ответа, облизнул бледные губы и продолжил, - проклятие стало еще страшнее, когда он узнал о возможной свободе. Потому что искушение стало нестерпимым. И он был так зол, так страшно зол все эти годы.
- И что? Он пошел на это?
Не то что бы Володя сомневался.
- Ее сердце стало первым. Её-то он уже однажды соблазнил.
- А второе? Еще одно сердце он отыскал?
- Видел пустую деревню?
Володя кивнул.
- Это он спустился в первый раз. По слухам. Его там уже никто и знать не знал, но столько в нем злости накопилось, что он отомстил. Всем. А на горе стали пропадать люди, до сих пор, по слухам, бывает, хотя, конечно, документально ни одного случая уже больше полутора веков не было зарегистрировано, если тебя интересует. И некоторые говорят, что это дело рук Орлиного Короля. Орлиный Король, по слухам, губит людей из-за собственной злобы.
Володя задумчиво пожевал губами:
- Хотя на самом деле он разбивает чужое сердце, чтобы потом им, сломанным, на время заменить своё. И что, на этом всё кончается?
Влад посмотрел на него нечитаемым взглядом, задумался, кивнул.
- Странная сказка, - добавил Володя. - И мораль у неё конечно больно странная.
- Мораль? - едва заметно улыбнулся тот. - Да нет её здесь. Не у каждой байки есть мораль, иногда их просто рассказывают, чтобы людям было потом страшно ночью спать.
- Не бывает проклятий просто чтобы наказать в сказках. Они нужны, чтобы чему-то научить, а не просто жизнь сломать.
- Уж какая есть сказка. Рассказываю как знаю. Да и если хочешь, пожалуйста, вот тебе мораль - потом перестал Орлиный Король сердца людям выклевывать. Одумался, наверное, ужаснулся сделанному, решил жить, как судьба наказала.
- Я вот что думаю… - после долгого, задумчивого молчания продолжил Володя. - Наверняка же и правильное решение тоже было. Она его любила, дурака, и ему показать хотела, что нельзя без любви жить, с мёртвым, как она сказала, сердцем.
- И поэтому велела забирать чужие. Научила девка, нечего сказать, - вскинулся тот словно мальчишка, что странно смотрелось на взрослом лице с усталыми глазами.
- Не этому она научить хотела, - отмахнулся Володя почти сердито уже. - Когда человек любит, он не хочет просто так делать больно, он хочет, чтобы его поняли.
И прежде чем тот ответил, Володя поднялся и коротко пожелал доброй ночи.
Влад остался глядеть в тусклые языки замирающего костра.

Дни на горе тянулись медленно, словно густой дубовый мёд, полные тишины и прозрачного воздуха, тихого треска костра и бледных языков пламени, едва заметных под незаходившим ночным солнцем. С Владом они проводили долгие часы вместе - и не меньше Володя ходил по горам один в собственных поисках. Природа улыбалась ему такой стылой чопорной красотой, что то и дело сами собой невольно всплывали в памяти владовы слова, обрывки горькой сказки о беспризорном мальчике без сердца; всплывали - потому что теперь он действительно понимал, как кто-то мог отдать своё сердце этому месту. Хотя, конечно, сам Володя больше любил людей - живых, теплых и улыбавшихся тоже по-живому.
И думал он о ведьминых словах всё дольше, крутил, как какой-то ребус - он-то знал, что в сказках ведьмы никогда ничего не говорят просто так. Может, Орлиный Король тоже когда-то догадался и освободился?.. И пусть всё это было сказкой для доверчивых чужаков, всё равно, какие-то струны она затрагивала в сердце. Король был жесток, но у его жестокости были свои причины - они его не оправдывали, но могли рассказать, как же человек мог вырасти таким. И если он потом раскаялся, повзрослел сердцем, возможно, он бы заслуживал еще одной попытки прожить жизнь, уже иначе. В конце концов, Володя сам вырос с волчьих условиях и людей тоже видел всяких. И сам не был безгрешен.
От той жизни у него и осталось-то всего ничего: он сам и его друг, тот, который обещал своему ребенку всё самое лучшее. Володя бы тоже поклялся, но не ему было думать о детях и настоящей семье - по крайней мере, не в этой стране.
Пару раз во время своих долгих отлучек он останавливался, усаживался в жесткую седую подстилку лишайника и, запрокинув голову, наблюдал за тяжелым полётом редких хищных птиц, высматривавших добычу. Смотрел и гадал – при взгляде на которую из этих птиц люди выдумали сказку об Орлином Короле?
А потом плавно соскальзывал мыслями на Влада - на его тихий голос, немного рваные движения его красивых крупных ладоней, на вечную золотистую щетину, отливавшую ржавой рыжиной на солнце; Влад разговаривал мало, с каждым днём все меньше - пусть дней-то и прошло всего ничего - а смотрел всё дольше. Смотрел на него своими прозрачными, полными глухого голода глазами, от взгляда которых невольный холодок продирал по спине и Володя тушевался, словно ему опять было пятнадцать и на него впервые поглядел другой парень. Было во Владе что-то такое тревожное и захватывавшее дух - и какая-то удивительная, почти наивная прямота, с которой тот не стеснялся собственных долгих взглядов и молчания, говоривших об одном: я сделаю всё, что ты мне позволишь.
День и ночь для Володи медленно сплавлялись в единое целое, больше не разделенные тьмой, и в какой-то момент он ощутил, что начал сходить с ума: от этой затерянности во времени, от этой тишины, от этих взглядов, от собственного напряжения и страха сделать шаг навстречу - а ведь сделать его так хотелось; и тогда он нашарил на дне рюкзака плотно завинченную фляжку, взятую с собой на всякий случай. Чтобы, если что, согреться, чтобы не простыть, чтобы не сойти с ума - чтобы наконец успокоиться.
Они в молчании пили с Владом по очереди из узкого стального горлышка и глядели на блестевшее далеко внизу под легкой дымкой тумана ледяное море. Тишина не становилась менее осязаемой, даже когда ее нарушал тихий плеск алкоголя во фляжке и их пальцы то и дело соприкасались при передаче её из рук в руки. Костер, цветком бледневший при свете полярного дня, уже медленно затухал, и тело горело приятным теплом, когда Володя рассеянно задержался взглядом на чужих влажно блестящих от выпивки губах. Слишком надолго задержался.
Тогда всё и произошло - и Володя потом даже не мог точно вспомнить, кто потянулся, подался вперед первым. Мог вспомнить только, как непослушными пальцами пытался завернуть крышку, чтобы не расплескать остатки, пока Влад целовал его всё крепче, и привкус алкоголя отчетливо ощущался на чужом языке, и меньше всего на свете его волновала собственная фляжка.
Вообще-то, Володя так никогда не ввязывался ни в какие авантюры даже на одну ночь с тех пор как ему было семнадцать, но тут его прижимали к себе так жадно, что никаких сил отстраниться не было. Да и взгляд этот, пронзительный, голодный - он ему наверное еще потом долгие месяцы бы снился, не поддайся он.
Поэтому Володя с облегчением капитулировал и сам потянул Влада в стоящую рядом палатку, в которую они неловко ввалились вдвоем, стараясь не выпустить друг друга из цепких объятий.
- Ты такой красивый, - бормотал тот, нависая над ним и покрывая поцелуями его лицо, и Володя неловко смеялся, чувствуя себя очень странно. Его редко находили красивым, но тут не получалось не верить. Его обнимали так горячечно и торопливо, словно Володя мог в любой момент исчезнуть, растаять дымом в разреженном воздухе, и это было так головокружительно и остро, как никогда в жизни. Потому что ни один человек в его жизни еще не цеплялся за него так, будто это был последний день на Земле, а Володя на этой Земле был самой великой ценностью.
И потом уже, сквозь сон, когда он лежал, практически вцепившись во Влада, он не уставал поражаться, как же здесь было тихо - так тихо, как никогда не бывает где-то еще, где угодно еще. В городе всегда что-то отвлекает, заставляет подняться и отвлечься от того невероятного ощущения, что рядом с тобой - рядом еще один человек, и ты можешь почувствовать, как поднимается его грудная клетка, каждую секунду напоминая о хрупкости человеческой жизни.
И тут эта тишина почти пугала.

Говорить было тяжело - Володя с трудом мог припомнить, чтобы в последнее время ему было так сложно сказать кому-то такие простые слова. Потому что они открывали столько возможностей; потому что моментально возникало столько сложностей реальной жизни и неслучившихся перспектив, что становилось горько. Потому что, черт возьми, было даже немного страшно - но он уже всё решил.
Наконец, глядя на ясное в тот день далекое серовато-сизое море, Володя тихо сказал:
- Мне завтра утром крайний срок уходить, - часы у него на самом деле всё еще не ходили, и дни отсчитывал Влад, у которого не было с этим никаких сложностей.
Володя моментально почувствовал повисшую тишину - такой тяжелой, кажется, она не была никогда. Просто потому что в одной этой короткой фразе было так много: я ухожу, а ты?
Влад ничего не ответил, только повернулся к нему, подался вперед, повалил на ковер жестких кустарничков, навис сверху, вдавливая в землю. Наверняка у самого Володи на одежде уже расплывались темные пятна от раздавленной вороники, но сейчас это было совсем, совсем не важно.
Влад поцеловал его так крепко, что воздух в груди будто выжгло пожаром.
- Я не могу уйти, - сказал он, отстранившись и ищуще глядя своими светлыми глазами в чужие.
- Ага, - кивнул Володя просто, хотя сердце его тревожно заныло.
- Ты не понял, - медленно, очень медленно сказал тот, прикрывая глаза. - Я уйти отсюда не могу. А ты… ты мог бы стать вторым.
- Что?..
- Твоё сердце, - все так же медленно, не открывая глаз, проговорил тот. - Могло бы стать вторым.
- А.
- И больше ты ничего не скажешь?
- Я знал, - очень тихо сказал Володя.
- Что?
- Я знал. Ну, кроме того, что я буду вторым, а не первым. Остальное - остальное я знаю. Я имею в виду, действительно знаю. Ты ведь не просто так это всё про Короля рассказывал. Тебе надо было с кем-то поделиться. Или предупредить.
- Ты… И вот ты - веришь? Ты же такой умный, и веришь в такую сказочную ерунду.
Володя, с трудом сохраняя собственное самообладание, вытянул руку из-под прижимавшей её чужой, протянул - приложил раскрытой ладонью к груди Влада. Мягко провел кончиками пальцев по истертому старому свитеру, на котором были не слишком умело вывязаны крупные птицы.
- Сложно не поверить, - всё так же спокойно, почти убаюкивающе, ответил он, словно боялся потревожить хищного зверя и постучал пальцами по его груди. - Неужели остальные не верили?
- Я не рассказывал. Последнюю сотню лет я просто прятался от людей, потому что себя знаю.
- А мне ты вдруг взял и всё рассказал?
Влад, кажется, впервые на его памяти стушевался. Насколько, наверное, вообще умел.
- Я вдруг понадеялся, что мне станет легче, да и ты был один. И лицо у тебя было хорошее. И рассказал всё как есть. Ну, разве что умолчал, что девки не особо по сердцу были, больше парни, но кто о таком в сказке говорит…
Володя тихо рассмеялся, хотя сердце в груди колотилось как бешеное. Потому что он все равно был один на один с диким зверем, которого можно было вспугнуть одним неосторожным движением.
- О таком, знаешь, и просто так не очень говорят.
Влад, наконец, отпустил его руку, откатился, сел рядом, сосредоточенно глядя на разноцветный ковер тундры под ногами.
- Так если ты обо всём знал, - начал он и замолчал. Надолго, очень надолго, но Володя только терпеливо ждал - он привык к этим паузам, они только вставали потерянной деталью в собранную им головоломку. - Зачем ты мне рассказал, что уходишь? Ты же знаешь, чем это когда-то заканчивалось для людей.
- Знаю. Только я хотел с тобой по-человечески поступить, а не молча сбежать. Да и ты бы все равно узнал, что я ухожу, верно? Ты же обо всём здесь знаешь. А с тобой так редко вели себя как с человеком.
Влад смотрел на него долго-долго. Очень долго. Люди так долго в глаза друг другу не смотрят, неуютно.
А потом резким, пугающе быстрым движением поднялся на ноги, потянул за собой всё еще сидевшего на склоне Володю, совершенно не заботясь о том, что рывок был слишком сильным. Рука у Володи заныла, и он замер, чувствуя, как сердце сорвалось в стремительный галоп, закричало: беги, спасай свою шкуру, филантроп несчастный.
Влад сгреб его за грудки и встряхнул, спросил сердито и требовательно, скидывая свое вечное оцепенение:
- Ты же знаешь, сколько я жизней погубил? Знаешь, и всё равно хочешь вести себя со мной как с равным? Ты, ты - можешь это принять?
- Нет, - сохраняя видимость спокойствия, ответил тот. - И да, с другой стороны. Жизнь никогда не была добра к тебе, и никто не защищён от ошибок в молодости, и я тоже не был. А когда ты их совершал, мир сильно отличался. И у тебя не было никого, кто мог бы тебя от них удержать. Только очень много времени, чтобы потом подумать - и ни одной живой души, кто бы тебя пожалел. Осудить тебя и так желающих всегда много было.
Влад отпустил его и отступил на шаг назад, глядя на него какими-то удивительно больными глазами.
- Уходи, - почти просипел тот. - Уходи отсюда, немедленно.
- Но я хотел…
- Уходи, - раздельно, почти по слогам, повторил Влад.
И тогда – тогда, ровно в эту секунду, Володя окончательно поверил. Окончательно поверил во всё. Потому что Влад напрягся и подобрался так, как подбирается только хищное животное, когда в голове у него бьется одно: догнать. И пусть Влад оставался человеком, и первые ломкие шаги навстречу к нему делал совершенно по-человечьи, только было во всем этом что-то действительно звериное, не оставлявшее никаких сомнений: не врал. Он действительно не врал и мог, наверное, при необходимости выдрать сердце когтями. И теперь Влад двинулся на него, тяжело глядя исподлобья хищно блестящими глазами.
Потому что никогда не знаешь, что у дикого зверя в дурной голове.
- Уходи, - просипел, даже практически просвистел он. – Граница дальше, ниже по лесу, ну же!
Володя против воли сделал шаг назад, отступая. И ещё.
Влад глядел на это с каким-то совершенно нечитаемым выражением лица и продолжал спускаться по склону за ним следом. Шаг, ещё шаг. Быстрее, ещё быстрее.
Володя развернулся и бросился наконец вниз, к спасительной чаще, не веря, что выиграет эту гонку, и сердце стучало в горле где-то так высоко, что с трудом выходило дышать - только бежать, бежать, бежать еще быстрее в дикой первобытной гонке хищника и жертвы, не разбирая дороги.
И каждую секунду чувствовать, как призрачные когти вот-вот вопьются в его плечи, чтобы уронить в сухую лесную подстилку и покончить с ним.
Он помнил тяжелый взгляд светлых глаз, когда Влад бывал сердит; и потому представлял, что именно так он, должно быть, смотрит на свою жертву.
И вспоминалось еще почему-то, совсем неуместно, как мягко касались его эти ладони-
Чужое отрывистое, поверхностное дыхание раздавалось уже совсем за плечом.
Хруст, шорох; Володя на бегу рискнул оглянуться и увидел, как тот споткнулся о скользкий еловый корень, кубарем пролетел по склону - и вдруг остановился в паре шагов от него, резко, словно ударившись всем телом о невидимую преграду.
Володя против воли сделал еще несколько шагов - как можно дальше.
И все равно не мог уйти, глядел, как тот тяжело поднимался, отряхиваясь тоже почти по-звериному, но без той былой пугающей легкости, с которой сорвался в погоню. Даже издалека Володя видел прицепившиеся к выцветшему бордовому свитеру сухие листья и иголки.
А Влад так и стоял. Стоял - и смотрел. И дальше не делал ни шагу, словно действительно что-то его останавливало.
Володя не знал, сколько времени прошло вот так, когда они стояли в молчании и смотрели друг на друга, и сердце Володи наконец постепенно успокаивалось после бешеной гонки, хотя он всё еще чувствовал страх, вскипавший в собственных венах. А потом он на негнущихся ногах сделал шаг вперед. И еще один.
- Стой, - велел Влад. - Даже не думай подходить ближе.
Володя замер и больше с места не двигался. Только смотрел. Смотрел, как Влад ходил вдоль только ему одному известной преграды, бросал на него короткие нечитаемые взгляды.
- Убирайся! - с ненавистью вдруг крикнул тот и оскалился почти по-звериному. - Проваливай и думать про это место забудь!
Володя молча опустился на землю и так и остался сидеть.
- Почему ты не уходишь? - спросил тот через какое-то время, глядя больным зверем.
Володя ждал. Просто сидел и ждал, выслушивая все попытки его прогнать, все более отчаянные. И, теперь, когда страх наконец отпустил рассудок, хотелось тихо, себе под нос улыбнуться - просто потому что, кажется, он все же был прав, пусть вся его затея и была страшной авантюрой в духе очень плохих романов. В этом, пожалуй, и было очарование настоящей жизни - она подчас была куда хуже самых плохих романов.
Влад постепенно тоже успокоился и замер.
- Я устал. Я так устал, - бормотал Влад, сидя на жесткой лесной подстилке, обхватив колени руками. В его светлых, слегка волнистых волосах запутались темные сухие еловые иголки. - Почему же ты не уходишь?
Володя сидел по другую сторону и просто смотрел на него, молча.
- Послушай… - начал было он, но его обожгли очередным взглядом, предупреждая: лучше молчи.
Потом Влад вскочил на ноги, неожиданно быстро, и коротко велел:
- Будь здесь. И не смей, слышишь, не смей заходить обратно - я узнаю сразу же, почувствую, ты же помнишь. Я всегда знаю, где ты на горе. И вернусь. И от тебя не останется даже костей. А захочешь уйти - иди, только я бы всё же на твоём месте подождал.
Володя коротко кивнул.
А Влад вдруг потянулся, расправил плечи, вздохнул глубоко и ударился оземь, перекидываясь соколом. И именно в эту минуту стало ясно, почему в сказках всегда так и говорится, что перекинулся - потому что больше всего это было похоже на стремительный нырок вперед, вниз, словно в отчаянном желании разбиться о жесткую землю, прахом вернуться в прах; и только в последнюю секунду из отвесного падения взметнулся вверх сокол, царапнув хвостом по лишайнику. Взмыл тяжело, как любая хищная птица, заложил петлю, отдаваясь падению, и полетел прочь, к вершине.
Володя бессмысленно глядел в бездонно-серое небо ему вслед.
Вернулся Влад пешком - и, неожиданно, смертельно бледным.
- Что такое? - напрягся Володя.
Увидев его попытку подняться навстречу, тот рявкнул всё так же зло:
- Не смей! Оставайся где сидишь. Тебе сюда нельзя, я себе не хозяин. Вот, - он опустил принесенный тяжелый рюкзак на землю и толкнул, позволяя тому скатиться к Володиным ногам. - А теперь уходи, совсем.
- Почему ты такой бледный? - только и спросил тот вместо благодарности.
Влад отвернулся, так что было видно только сутулую спину в старом растянутом свитере с птицами. И в этот момент почему-то потрепанного жизнью и людьми Орлиного Короля, как того прозвали люди, было жалко до невозможности; Влада было жалко до невозможности; хотелось протянуть руку, пожать чужую ладонь, чтобы сказать тем самым: ты не один.
- Уходи, - попросил тот. - Просто уйди.
И тяжело, не оглядываясь, стал подниматься по склону, исчезая за деревьями.

Переночевав в старом домишке в поселке у подножья горы, утром Володя вернулся. Предварительно сняв часы и оставив их на плохо выскобленном столе - внизу они снова пошли. Не то что бы это его удивило. В конце концов, накануне он видел, как человек обернулся соколом.
И, господи, он ничего не мог с собой поделать, это было так красиво.
Вернулся к вчерашнему месту прощания - и ничего. Никого. Только вдалеке тихо заливалась одинокая птица. Володя даже пересек незримую границу - вместо того, чтобы звать Влада бессмысленными криками, но никто не пришел. Ни через минуту, ни через полчаса. Он так и сидел по ту сторону границы, больше всего надеясь поговорить с ним.
Ночью на жесткой холодной постели, на которой он ворочался, не в силах заснуть, у него было достаточно времени, чтобы еще раз обо всём подумать - даже слишком много этого самого времени. Подумать, и понять, что тот мог его догнать в мгновение ока, наброситься, разорвать - а довёл погоней ровно до того места, дальше которого сам бы выйти не смог; довёл, чтобы точно не передумать, чтобы не поддаться искушению. Чего стоило Орлиному Королю перекинуться быстрым хищным зверем и в мгновение ока догнать, наказать, выпить из него жизнь до последней капле? А тот знай бежал себе неповоротливым человеком, которому не было места в лесу. Бежал так, чтобы напугать, прогнать - но не схватить.

Володя пришел и на следующий день. Отзвонился перед этим в город, сердито объяснив, что у него еще дела - и таких важных никогда раньше не было, и просто отключил телефон, забросил в рюкзак на самое дно.
Принес с собой теплых вещей, чтобы не замерзнуть, взял горячего чая - просто чтобы дольше прождать.
И - никого. Словно не было никакого Влада, и Орлиного Короля тоже не было. Единственным напоминанием был медленно сходивший лиловый след на ключице от последней ночи на горе, и тот уже постепенно таял.
- Позволь мне забрать его, - тихо попросил он, глядя на смутно седеющую в утреннем тумане вершину горы, но в пустом звонком воздухе его голос прозвучал ясно, пугающе громко.

На следующий день вернулся на то же место он исключительно из упрямства. Решил даже, что если не дозовётся - поднимется и будет сам искать, потому что сроки поджимали, и задерживаться получалось со всё большим трудом. И просто так уйти тоже никак не выходило - слишком много всего случилось, еще больше - не случилось, и это не давало покоя.
Только в этот раз Влад был там. Уже, заранее, еще до того, как Володя приблизился к заветной черте. Полулежал, бледный, до синевы, откинувшись на траве; губы у него были сухие, потрескавшиеся, больные на вид. А за ним кверху, между редевших деревьев, тянулся след из потерянных коричневых перьев.
Володя с какой-то пронзительной отчетливостью понял, что тот пришел умирать. Умирать, тоскливо глядя на большой мир, в котором его никто не ждет.
- Привет, - тихо поздоровался он, чувствуя себя самым глупым человеком на свете.
Тот неловко улыбнулся ему своей кривой улыбкой.
- Ты такой настырный. Никакой от тебя жизни нет.
А потом Влад вдруг сипло расхохотался, видимо, оценив иронию собственных слов.
- Я, в общем-то, рад наконец умереть, - сказал он, отсмеявшись. - Раньше я и такого не мог. А я так устал.
Володя замер, совершенно не зная, что же на такое можно ответить, но отвечать не пришлось - тот вдруг посмотрел на него так жалобно, без этого отблеска равнодушной вечности в глазах и сказал, очень тихо:
- Знаешь, мне было так тоскливо.
- Почему? Потому что ты упустил шанс выклевать моё сердце?
- Нет, - тот даже как-то задумчиво улыбнулся, но улыбка была слабой и тоже безмерно тоскливой. - Из-за таких вещей я давно не расстраиваюсь. Мне было так тоскливо без тебя. Из-за того, что ты ушел. Я думал, мне наоборот станет легче от того, что я отпущу тебя. Что я вообще кого-то отпущу.
Володя почувствовал, как ком встал у него в горле, и ему захотелось немедленно встать, подойти, опуститься на колени рядом и погладить по голове, как несмышленого ребенка, не понимавшего, что с ним происходит. Потому что в этом голосе звучала такая мучительная растерянность, что ничего другого попросту не оставалось.
- Даже не думай подходить, - всё так же сипло проговорил тот, словно почувствовав это неслучившееся движение. - Это всё равно опасно.
- Ты так говоришь, будто ты хуже дикого зверя, а у тебя сил даже сидеть не осталось.
- Конечно хуже. Я не просто дикий зверь, я дикий человек. И нет зверя страшнее человека, это каждый в лесу знает.
- Я не боюсь твоих угроз.
Володя встал на негнущихся ногах и дрожащими от волнения пальцами достал термос с подостывшим сладким чаем, решительно пересек невидимую черту и, отвинтив крышку, вручил Владу.
- Пей, - требовательно приказал он. - Сначала приди в себя, а потом уже можешь сколько угодно мне собой угрожать. А до этого я не уйду, как не прогоняй.
И, демонстративно подняв руки в жесте капитуляции, вернулся на место.
Влад посерел, кажется, еще сильнее, и теперь смотрел на него во все глаза - так, будто это Володя у него на глазах оборачивался соколом и оленем, а не наоборот.
- Ты опять, - пробормотал Влад напряженно, с трудом садясь и отпивая прямо из широкого горла.
- Я опять что?
- Ты опять добр ко мне. Ты был добр ко мне и тогда, в самом начале, ты жалел меня, заботился, думал обо мне, как будто я не был пустым местом. И ничего от меня не хотел взамен, вообще ничего. Под конец мне уже было так страшно. Ужасно страшно.
Влад говорил медленно, и каждое его слово ощущалось брошенным камнем, от которого шли круги по тёмной воде.
- Почему? - моргнул Володя от неожиданности, не уловив последнего перехода.
- Потому что. Потому что люди обычно ведут себя по-другому со мной. Потому что я, как мог, покаялся тебе, а ты не испугался и не ушел. Даже наоборот - позволил подойти ещё ближе. И еще я боялся причинить тебе вред, не был уверен, что удержусь - я людям не верю, а себе верю ещё меньше. А потом я тебя прогнал, и мне не стало легче, наоборот, захотелось просто лечь и завыть от тоски. Мне стало так тоскливо, когда ты ушел, как не было никогда на моей памяти. Настолько, что меня почти не огорчил тот факт, что я потерял способность летать и, кажется, вообще жить.
- Потерял способность летать?
Влад коротко мотнул головой в сторону клочковатого пуха и перьев, оставшихся на тропе:
- Это началось в тот же день.
Влад замолчал и наконец с жадностью выпил почти всё, что оставалось в термосе.
- Почему ты опять смотришь на меня так, как будто я раненый зверь? - почти сердито спросил он, переведя взгляд на Володю.
Володя только развел руками:
- Мне очень жаль, что с кем-то обращались так плохо, как с тобой. И что ты ни от кого не видел добра, и поэтому обычное человеческое отношение тебя так пугает.
- Обычное человеческое отношение, - очень ровным тоном повторил тот, словно запоздалое эхо. - Ты ведь ко всем так относишься, да? Так хорошо, я имею в виду?
- Стараюсь. Надо быть добрым ко всем, а не только к тем, кто твоя семья - пусть семьи у меня никогда и не было - или к тем, кого ты любишь. Это-то каждый может, а вот относиться как к людям ко всем остальным - это куда сложнее, но я стараюсь. И с тобой... старался, - Володя напряженно облизнул пересохшие губы.
Влад смотрел на него молча, и говорить под этим горящим взглядом было тяжело. Но он все равно продолжил, безжалостно:
- Чтобы ты увидел, что бывает по-другому, хотя мне лично до тебя нет никакого дела - ты мне никто и ничто меня здесь не держит.
Влад посмотрел на него совершенно безумными больными глазами и вдруг прошептал бесцветными губами - и таким испуганным Володя его никогда не видел до этого:
- По-моему, у меня только что что-то разорвалось внутри. Кажется, сердце. И продолжает рваться.
Он был белым, как мел, и медленно откинулся обратно на спину, выронив термос. Володя вскочил и бросился к нему, наплевав вообще на всё, опустился на колени рядом, положив ладонь на чужую грудную клетку и напряженно замер.
И рассмеялся. Впервые за последние дни - столько напряжения в нем скопилось, свернулось тугой пружиной, что теперь требовало выхода.
- Оно бьётся, - все еще смеясь, сказал он и погладил ладонью плохо вывязанный узор на свитере.
Сердце под его ладонью действительно билось. Неуверенно, тяжелыми, глухими ударами, неровными, но постепенно набирая ход.
- Твоё сердце бьётся, слышишь?
- Почему тогда мне кажется, что я умираю?
- Потому что до этого дня оно не билось. Никогда.
Влад посмотрел на него, как на безумца.
- Как могло сердце не стучать?
- Я спал с тобой рядом, поверь - я не дождался ни единого удара.
- Так ведь не бывает.
- Бывает, сам знаешь. Когда сердце - мёртвое.
Влад прикрыл глаза, явно не зная, что ответить.
- Оно что, теперь так и будет стучать? - неожиданно растерянно спросил он. - Я не помнил, что так бывает.
Володя от неожиданности и облегчения рассмеялся еще раз, не зная, что сказать. Потом, успокоившись, тихо спросил, бережно поглаживая солнечное сплетение:
- Как ты?
- Я чувствую себя почему-то очень живым, хотя явно только что пытался умереть. И еще, - он помедлил, - почему-то очень несчастным. Я... почему-то я думал, дурак… Да неважно, что я там думал. Ты уже сам все сказал - я тебе никто.
Володя поднял руку и принялся перебирать его светлые волосы, в которых запутались сухие иголки:
- Я бессовестно тебе соврал. Извини, я должен был попробовать.
- Попробовать что? - тот посмотрел озадаченно, но все равно продолжил непроизвольно тянуться за поглаживающими движениями пальцев.
Володя улыбнулся неловко:
- Я разбил тебе сердце. По крайней мере, очень старался.
- Ты мне что?
- Помнишь, я говорил про неправильную мораль из всей этой истории?
- Помню конечно. Я тебе душу пытался излить, а тебе идея истории не понравилась.
Володя поперхнулся воздухом - с такой точки зрения он случившееся как-то и не подумал рассматривать.
- Так вот… я долго думал, а потом, кажется, сообразил. Что, возможно, разбивать сердца надо было не другим людям, а тебе. А я если что и умею, так это разочаровывать людей, делать им больно и плохо одним собой. Отдавать свое сердце я умею не так хорошо, но, кажется, этого хватило - ты теперь живой, как я понимаю, - он протянул руку. - Пойдем со мной?
Над головой у них заливались осмелевшие птицы.
Влад посмотрел на него с явным сомнением. Окинул ненавидящим взглядом одному ему видимую границу и с тоской сказал:
- Обещай, если не выйдет - ты действительно уйдешь и больше сюда никогда не вернешься. Дашь мне сдохнуть спокойно. В конце концов, я прожил уже очень долго.
- Обещаю, - он еще раз протянул ладонь и почувствовал, как её сжали в ответ.
Володя поднялся на ноги и мягко потянул за собой всё еще обессиленного Влада. С его свитера осыпались последние перья, взявшиеся неизвестно откуда.
Влад поглядел на него своим долгим, изучающим взглядом и вдруг резко потянул на себя, поцеловал так отчаянно, что воздух моментально кончился в груди. Не отстраняясь, Влад сделал шаг вперед, заставляя шагать вместе с ним к границе, словно в вальсе ведя партнера спиной вперед и пробормотал:
- Давай!
И Володя сделал еще один шаг назад, увлекая того за руку с собой и отчаянно надеясь, что не ошибся.


…с горы впервые спустилось на одного человека больше, чем пришло.

мне все еще грустно, что этот дневник, начатый в древнем 2011 году (закроем глаза на тот факт, что я взяла и снесла однажды записи первых полутора лет, потому что было невыносимо стыдно за себя прошлую) постепенно пустеет, и в нем остаются в основном только тексты и, с недавних пор, рисуночки. жалко, потому что я все еще люблю это место и всех людей, с которыми меня свела жизнь на дайри. да и вообще здесь я впервые в свое время рискнула поверить в то, что могу быть кому-то нужна и интересна (с этим у меня до сих пор определенные проблемы, конечно), но серьезно, это стало в каком-то смысле переломным моментом.
мне все еще грустно, поэтому я...
...принесла еще один фичок, ставший для меня самой большой неожиданностью он написался как-то удивительно незаметно и с огромным удовольствием, так что вот

И пусть никто не уйдет обиженным

Фандом: ВНЕЗАПНО ГП (я не готова ответить, как так вообще получилось)
Пейринг: СС/ГП
Рейтинг: пж-13
Жанры: тупой и еще тупее
Размер: 8862 слова, закончен
Саммари: Северус Снейп, еще не полностью восстановившийся после укуса Нагайны, но уже покинувший Мунго, сосредоточенно, но безрадостно наслаждался своим "долго и счастливо". До тех пор, конечно, пока опять не влез Поттер.
От автора: постканон, все уползли потому что потому; своеобразный трибьют всем гп-фичкам, помогавшим мне пережить много сложных и унылых периодов моей жизни, а потому вобравший в себя любимые тропы и фаноны про героев.


текст
Так уж устроена жизнь, что многие истории начинаются невероятно банально.
И не меньшее их количество оканчивается ещё банальнее — счастьем до гробовой доски или сразу непосредственно гробовой доской, собственно, до поджидающего на финишной прямой новенького, безоблачного счастья с пожизненной гарантией. Тут уж как повезет.
Впрочем, оканчивается так или иначе всё, и есть в этом не только поэтичность, но какая-то мучительная неотвратимость судьбы. Кадр схлопывается белой точкой, и начинают медленно ползти титры.
Что же до этой истории, то она отличалась размеренностью с первых же минут: началось всё множеством жертв и мучительных смертей (руки, стучащиеся в двери тихих сонных домов; зеленые всполохи света; страх, физически сгустившийся над Британией), и дальше во многом заключалась в их пополнении, но перед самым финалом что-то всё же пошло не так.
Величайший светлый волшебник, которого боялся даже Волдеморт, занял свое место в белой гробнице под тихие скорбные слезы магического мира.
Величайший темный волшебник был наконец загнан в гроб силами добра, пусть гроб скорее метафорический — не стоит забывать, что физически его прах рассыпался пылью по ветру, словно и не было этих долгих лет ужаса и борьбы.
Юный герой умереть ожидаемо умер, но в гроб не лег, а потом и умирать по итогам напряженной внутренней конференции с собой и своим подсознанием передумал.
Немолодой герой, лежа в луже собственной крови, темно блестевшей на полу Воющей Хижины, по всем параметрам умереть был должен, но не умер, что бы он там себе ни думал. И именно на последних пунктах всё не заладилось.

Северус Снейп, еще не полностью восстановившийся после укуса Нагайны, но уже покинувший Мунго, сосредоточенно, но безрадостно наслаждался своим "долго и счастливо". Наслаждаться в полной мере чем-либо ему удавалось нечасто. Долгожданный покой и частная зельеварческая практика оказались до тошноты размеренными, да и то самое "долго", теперь не занятое ни школой, ни шпионажем, ни службой на оба фронта, и правда оказывалось долгим. Северусу всегда казалось, что он любит рутину и ненавидит, когда что-то выходит из-под контроля, но теперь, когда мечты сбылись, время текло настолько медленно, что аккуратно распределенное по нему "счастливо" было не слишком концентрированным. Заниматься же изготовлением вытяжки настоящего счастья из своей жизни Северус Снейп категорически не желал.
Метки на его предплечье уже почти не было, только смутный темный отпечаток не до конца сошедших пропитанных магией чернил; в его мире больше не было боли — только ныли в дурную погоду уродливые следы укуса и изредка случались мелкие химические ожоги на руках от едких ингредиентов; жизнь текла спокойно, в обход героев, манипуляторов и актов самопожертвования. Не то что бы Снейпу этого всего не хватало, — упаси боже — но тихая гавань и вправду оказалась, в первую очередь, тихой.Так что теперь у Северуса был небольшой дом в пригороде с большой лабораторией в полуподвальном помещении, небольшое собственное дело и еще меньшее число посетителей, стремившееся к нулю настолько упорно, что любая асимптота бы позавидовала. Мастер Зелий и Сумрачный Народный Герой, Никому Не Открывающий Своего Сердца, Слишком Скромный Чтобы Признать Свои Заслуги (дословная цитата из свежего бестселлера Риты Скитер "Непонятый герой Войны: какой он? Страшные Секреты Северуса Снейпа", приведенная в авторской орфографии) сидел в своем любимом кресле и получал удовольствие от кофе и свежего выпуска не самого бездарного зельеварческого еженедельника, когда мироздание решило ему напомнить о той истории, которую он только-только привык считать оконченной.
Сердце ("...на первый взгляд каменное, неспособное на добрые чувства, но глубоко внутри ранимое и нежное, как трепетная лань его Патронуса, не раз доказавшее, как горячо и глубоко может оно чувствовать..."), да-да, именно это сердце тревожно сжалось и пропустило удар, ощутив резкий выброс магических сил в непосредственной близости. Внезапно прилившая волна магии отхлынула в никуда столь же поспешно, как и появилась, оставляя на аскетичном паркете гостиной свои дары.
Сидевший на полу Гарри Поттер растерянно смотрел на Северуса Снейпа. Северус Снейп впервые за долгие годы полностью разделял его взгляды.
— Поттер, будьте так любезны, объяснитесь, — умеренно прохладным тоном попросил он, не теряя свой знаменитой холодной выдержки. Разве что неторопливо закинул ногу на ногу, ненавязчиво принимая еще более закрытую позу.
— Ну, — Гарри замялся, подтянул ноги к груди. — Я оказался здесь, у вас. Вот, — он развел ладонями. То ли показывая это самое здесь, то ли не зная, куда девать собственные руки.
— Потрясающе. Знаете, Поттер, обычно люди ходят в гости через дверь. Или через камин. На худой конец, через окно, но это уже обычно не гости. А еще этикет требует предупреждать о своем визите. Желательно, заранее.
Гарри, кажется, пытался сдержать усмешку. Потом взъерошил волосы и попробовал объясниться еще раз:
— Понимаете, профессор... Как бы вам это объяснить. Это как в глупом маггловском фильме — вот ты сидишь у себя в гостиной, дописываешь эссе, и вот что-то вдруг щелк! и забрасывает в незнакомое место.
Снейп сдержался и не стал отпускать едких комментариев по поводу Поттера и вроде-как-пройденных им курсов аппарации, хотя один Мерлин знает, чего ему это стоило. И по поводу дурного вкуса в вопросах маггловского кинематографа тоже не стал. На щеке Поттера он и правда заметил смазанное чернильное пятнышко. Очаровательное.
Северус нахмурился и отверг эту мысль как предельно недопустимую.
— Я бы предложил вам присесть, но вы, во-первых, и так сидите, а во-вторых, у меня нет ни второго кресла, ни желания вам подобное предлагать, — вздохнул Снейп. На самом деле, он мог бы и трансфигурировать что-нибудь — в конце концов, Поттер и его живая мимика вечером в пустой гостиной были одним из самых ярких событий последнего месяца. Почти дышали в затылок тому случаю, когда Северус был в настолько дурном настроении, что чуть не испортил Перечное зелье, чего не случалось со времен обучения в Хогвартсе.
Кстати, о Хогвартсе. Поттер же вернулся доучиваться на восьмой год.
— Погодите, Поттер. Вы имеете наглость утверждать, будто попали сюда, даже не потрудившись выйти за антиаппарационный барьер Школы?
Тот пожал плечами, с любопытством оглядел комнату и сел поудобнее, скрестив ноги.
Северус в беззвучном вопросе поднял бровь. Мол, Поттер, ты герой, но не наглей.
— Я, конечно понимаю, что вы травмированы войной, и вы больше не мой студент, — он поймал себя на том, что случайно пустил в ход свои обычные для провинившихся на занятиях интонации, — но сегодня вы слишком бесцеремонны даже для себя. Это мой дом, и на нем стоят мощные чары, разбирающие по кусочкам всякого, кто настойчиво пытается в этот дом аппарировать или просто войти без приглашения. Кроме хозяина, конечно. Про чары, лежащие на замке, я не говорю, их, по моим сведениям, давно уже возобновили и даже усовершенствовали. И вот вы все равно здесь. Какого черта, Поттер?
Выплюнув последние слова со всем доступным ему отвращением, он почувствовал, как какое-то почти животное удовольствие разлилось по его венам. Понятно, признал Северус, он всё же не был ублюдком под гнётом обстоятельств — он был им исключительно по зову сердца.
Гарри глядел в пол и не торопился отвечать, хотя и задетым почему-то не выглядел. Потом тяжело вздохнул и пробурчал:
— Моя магия периодически не считает нужным советоваться с моими желаниями и сама решает, где мне следует быть, — Гарри рассеянно следил за тем, как шевелятся пальцы его собственных ног, словно те тоже не слишком-то советовались с ним. Носки на нем были разных цветов.
И прежде чем Северус успел с наслаждением, обстоятельно возмутиться, тот тяжело вздохнул.
А потом с тихим хлопком исчез.
Метафизические края оставленной бреши в защитном заклятии печально колыхались перед внутренним магическим взором бывшего Пожирателя.
У Северуса Снейпа резко заболела голова.

Поттер не был его проблемой. Поттер больше не был его проблемой. Его не нужно было больше опекать, защищать и как-либо иначе интересоваться его жизнью. Он счастливо доучивался на повторном седьмом курсе вместе с горсткой своих товарищей и теперь не был его головной болью.
Тем более, что в недавний свой стихийный визит Поттер выглядел здоровым, еще слегка подросшим и вполне довольным жизнью, так что определенно больше не входил в число проблем Северуса, в чем тот старательно себя убеждал. Стихийные выбросы магии Поттера, принявшие такую причудливую форму, будут занимать кого-нибудь еще, но не его.
Даже такие сильные, напрочь игнорирующие два слоя антиаппарационнных чар и отыскавшие его, Северуса, по никому не известному адресу.
...нет, Поттер все же был его проблемой.Понял это Северус, когда в один из вечеров за работой сердце опять тревожно сжалось в том же азартно-нервном предвкушении, а потом он уже обнаружил себя в Норе, возле стола, за которым собралась половина рыжего семейства. И Поттер, конечно, сосредоточенно ковырявший пирог с патокой на своей тарелке.
Рон Уизли подавился тем, что он там ел. Что именно это было, Снейп знать не желал и лишь прохладно пожелал приятного аппетита, на что Рон сдавленно кивнул. Гарри, не отрывая затравленного взгляда от гостя, машинально потянулся и постучал друга по спине, помогая тому придти в себя.
Тишину нарушила Молли Уизли, всплеснувшая руками:
— Как ты удачно зашел, Северус, — ее радушие не могло омрачить ничто, даже очевидный протест гостя против собственного появления в этом доме. — Поужинаешь с нами? К нам как раз ребята аппарировали на сегодняшний ужин.
Снейп вежливо покачал головой.
— Поттер, опять это ваше "и вот ты вдруг"? — поинтересовался он предельно терпеливым своим тоном, чтобы не уходить совсем уж по-английски, просто испортив всем аппетит. Не то что бы его сильно интересовал ответ.
Поттер в свое время решительно сверкал глазами на Темного Лорда, отважно скрипел зубами на эту жабу в розовом и агрессивно дарил носки эльфам своих взрослых недоброжелателей.
Но на него Поттер смотрел встревоженно, будто только что взорвал три любимых котла Северуса у него на глазах и вообще страшно провинился. Хорошо быть авторитетом, удовлетворенно вздохнул Снейп и аппарировал обратно помешивать свою густеющую в лаборатории мазь, напоследок краем сознания отметив, что Поттер читал за столом какую-то желтую газетенку. Кажется, на развороте была его, Снейпа, фотография.

Третьему разу Снейп уже не удивился — жизнь давно научила стоически принимать удары судьбы и быстро к ним адаптироваться. Так что просто вежливо приподнял бровь и продолжил помешивать кофе маленькой ложечкой, не касаясь ей стенок чашки.
— Утро, Поттер. Вас на занятиях не потеряли?
— Доброе утро, профессор, — нахально поздоровался тот, словно имел на то полное право и даже уселся на высокую табуретку по другую сторону кухонного стола.
— Я больше не ваш профессор, — уточнил тот, аккуратным скупым движением откладывая в сторону ложечку. — Так что, Поттер? Кофе? Или уберетесь из моего дома?
— Кофе, сэр, — энергично закивал Гарри, глядя на него в радостном изумлении. — И мне, кажется, нужна ваша помощь.
— Вот как? Вам кажется?
— Ага. То есть, она мне нужна, а не просто кажется. Так вот… Сэр, — Гарри помялся, явно мучительно подбирая слова, — какие негативные эффекты могут быть от... некачественных зелий?
Северус приподнял и вторую бровь, а потом и вовсе закатил глаза, не дождавшись продолжения:
— Если я и поверил в наличие у вас интеллекта у вас в последнее время, то вы с завидным упорством стараетесь разубедить меня в обратном. Поттер, от неверно сваренных зелий может произойти миллион вещей, — рявкнул он наконец. — Что за зелье, для кого? Какие сведения о качестве?
Гарри молчал с лицом мученика, готового взойти на костер, но не открыть тайны. Северус почувствовал, как в душу ему медленно закрадывались дурные подозрения. С идиота ведь сталось бы.
— Поттер, — угрожающе начал он, очень надеясь, что все же переоценил безалаберность одного национального героя. — Только не говорите, что это для вас и вы уже выпили незнакомую бурду и интересуетесь только постфактум. Что вы пили? Как у вас проявляется? Это же связано с вашими пере… — Снейп почти ухватил его за запястье, собираясь вытрясти правду, но Гарри тихо исчез, только виновато улыбнувшись напоследок и поблагодарив за предложенный кофе.
Чертов Поттер, чертово всё, устало подумал Северус. Захотелось зашвырнуть тускло поблескивающую ложечку обратно в чашку и с мрачным удовлетворением пронаблюдать, как кофе забрызгает весь стол.

Северус уже несколько дней кряду старательно себя убеждал, что ему плевать на поттеровские проблемы; вернее, так оно и было в те несколько оглушительно тихих месяцев, что Поттера попросту не было на горизонте — и тот не смотрел на него яркими глазами, не облизывал пересохшие губы, явно сдерживаясь, чтобы не нахамить, не вляпывался в дурные истории и не встряхивал головой с непокорными вихрами, отказываясь от помощи. Так было в те несколько месяцев, что Северус постепенно забывал о существовании героя магической Британии. В те несколько невыносимо тоскливых и пресных месяцев, во время которых не было никого, кто умножал бы энтропию в его упорядоченной жизни в соответствии со всеми законами магической термодинамики и даже перевыполняя их.
И вот, пожалуйста! Стоило дурацкому мальчишке пару раз с глупым выражением лица появиться на полу в его доме, нагло взглянуть на него из-под отросшей челки, прикрывавшей шрам, и от иллюзии покоя не осталось и следа. Пришло обреченное понимание: он на самом деле волновался. За Поттера. И Поттер, что немаловажно, всё еще волновал его. Теперь, когда не взрывал котлов и когда после Победы у него наконец пропала напряженная вертикальная морщинка между бровей, теперь этот Поттер стал неожиданно куда более серьезной проблемой чем был в прошлые полтора года, хотя казалось бы. В том числе и потому, что свободного времени у самого Северуса появилось предостаточно, и ни пост Директора, ни война — ничто теперь не могло потягаться за центральное место в его мыслях. Один Поттер, Мерлин побери.
Это было отвратительно и безнадежно. Ради собственного душевного покоя Поттера явно стоило игнорировать всеми правдами и неправдами. Пусть он там себе заканчивает школу, наконец женится на своей Уизли и вообще катится на все четыре стороны.
* * *

Северус за пару дней почти смог восстановить свойственное ему мрачное душевное равновесие и заняться исследованием волновавших его вопросов зельеварения, требовавших полной отдачи и огромного количества свободного времени, не обремененного отвратительными сочинениями студентов (на которых сразу, не глядя хотелось поставить “тролля”, хотя способности к Прорицаниям у Северуса всю жизнь отсутствовали), когда, конечно, снова случился Поттер. Теперь, правда, для разнообразия тот воздержался от личной встречи и случился в письменной форме.
Письмо принесла на диво бестолковая птица, чуть не разбившая голову о стекло веранды и не утонувшая в кувшине с водой на столе. Не то что бы Северус удивился — подобное было вполне в духе скромного героя магической Британии.
В письме не слишком ровным почерком Поттер обстоятельно расписал, как сильно он раскаивается в собственном слабоумии (“Дорогой профессор!”, в заключение пассажа с покаянием писало это маленькое хамло, “как видите, я уже избавил вас от необходимости тратить чернила и бесценное время на труд сообщить мне о моих умственных способностях, с ними и так уже давно всё ясно. Хотя, конечно, не смею отказать вам в этом удовольствии, если это необходимо для вашего душевного благополучия”, на этом месте Северус против воли одобрительно хмыкнул), что в силу определенных обстоятельств он не может прямо сказать, что было за зелье, только описать побочные эффекты (“В общем-то, эффект один — меня то и дело забрасывает куда-нибудь. Или кого-нибудь вытаскивает ко мне”, и дальше целых две строчки были закрашены чернилами так старательно, что в одном месте перо продрало пергамент) и жалобный памфлет на тему того, что один только профессор Снейп был в силах спасти несчастного. Как и всегда.
Если бы Поттер вместо своих школьных потоков сознания о свойствах аконита в сочетании с бернской семицветкой сдавал ему подобные образчики эпистолярного жанра, то Северус наверняка бы по долженству оценил ум мальчишки гораздо раньше, признал он неохотно. В письме, написанном явно от чистого сердца (“И короткого ума”), в котором тот не кипел от обычной ненависти, а наоборот старательно и разнообразно хамил с удивительной ноткой дружелюбия и непосредственности, Гарри Поттер показался Северусу, к его ужасу, еще более привлекательным. Очаровательным.
Это было поистине отвратительно. Конечно, и раньше-то все было не слава богу, но теперь...
Северус призвал кусок пергамента и раздраженно на нем написал стремительным летящим почерком: "Мой диагноз — кретинизм вам не поздно еще перевестись в школу для трудных подростков."
Потому что этот балаган надо было срочно заканчивать, и чем резче — тем лучше.
А ему самому, кстати, неплохо бы было отвлечься от происходящего.

Северус развлекаться не умел катастрофически. Хуже он умел только находить себе компанию на ночь, что уж там говорить о компании больше чем на одну ночь.
Но мироздание, кажется, решило сжалиться над своим потрепанным судьбой сыном, и к нему, мрачно цедившему алкоголь в самом темном углу магического бара самостоятельно подсел какой-то приятный молодой человек и принялся практически открытым текстом его клеить. Северус так изумился, что даже забыл отреагировать на комплимент своим волосам и носу, только напряженно вглядывался в молодое открытое лицо, лихорадочно шаря по задворкам сознания. В памяти ничего не всплывало: этот человек не был его учеником и вообще явно не понимал, с кем имеет дело.
— Вы британец? — с сомнением спросил Северус, невежливо прерывая поток эгоцентричных излияний, которые он автоматически пропускал мимо ушей.
— Нет, — радостно замотал головой тот. — Я путешествую по магической Европе, а сам из Америки.
Ясно, решил Снейп. Мальчик не безумен, у него просто дурной вкус и он не знает, что такое бывший декан Слизерина.
Что ж, его такой расклад вполне устраивал. Через три минуты они аппарировали от входа, не заметив вспышки колдокамеры.

Недурное расположение духа Северуса утром продлилось ровно тринадцать минут. Тех самых, что потребовались ему, чтобы встать, умыться и начать готовить завтрак. Ночного гостя он безжалостно выставил еще до рассвета, хотя тот был пугающе ласков и явно считал, что оказался в этой постели не по ошибке, даже телефон свой и адрес зачем-то оставил, но Северус был непреклонен. В конце концов, он не мог позволить остаться рядом человеку, чей вкус был так плох, что предпочел выбрать Северуса Снейпа при наличии альтернатив.
В ожидании, пока сварится его утренний кофе, Северус взял со стола свежий номер газеты. С передовицы на него смотрел он сам, приобнимающий вчерашнего молодого человека за талию для совместной аппарации. Мальчик смотрел на него почти что с обожанием и даже помахал настоящему Снейпу с колдографии, послав заодно пару воздушных поцелуев.
“СЕВЕРУС СНЕЙП”, орал заголовок, “ТЕПЕРЬ НА ГОЛУБОЙ СТОРОНЕ ВМЕСТО СВЕТЛОЙ?”
У Северуса заныли зубы. В основном из-за того, каким безвкусным был заголовок — в конце концов, за свою репутацию ему уж явно переживать было глупо. Да и вообще, сдержанно решил он, намазывая хрустящий тост маслом, эта история в некоторой мере даже облегчала ему жизнь.
И передумал ровно через четыре секунды, когда Поттер материализовался у него на столе, чуть не уронив собой баночку с джемом — практически нос к носу.
— Э-э-э… — тот был как всегда красноречив. — Доброе утро, профессор.
— Я вам больше не профессор, — только и огрызнулся Северус вяло, откладывая смятый в пальцах от неожиданности тост. — Ну и чем обязаны на сей раз? — спросил он, вперившись взглядом в стушевавшегося гостя — Поттер сидел так близко, что он с изумлением разглядел у него на носу бледные веснушки, о существовании которых никогда не подозревал.
Северус на долю секунды позволил себе задуматься о том, как эта кожа должна выглядеть летом.
— Ну так? — поторопил он Гарри наконец. Где же тот нахал, что писал ему недавнее письмо? Северус чувствовал себя практически обманутым.
Гарри долго смотрел на него честными глазами, прежде чем ответил:
— Я не знаю, почему так вышло, — взгляд его стал еще честнее. А потом он отвел взгляд и случайно заметил на краю стола сложенную газету — надо сказать, Северус редко видел, чтобы на чье-то лицо так стремительно наползала тень.
— Я смотрю, вы уже ознакомились с последними новостями магического мира, — как можно самодовольнее ухмыльнулся Северус, вспомнив, что в его системе координат нападение все еще было лучшей защитой. Заодно, глядишь, полюбуется на отвращение на чужом лице и наконец сможет убедиться окончательно, что пора выкинуть из головы это гиппогрифово дерьмо. Поттер никогда и близко не подойдет к нему.
— Ознакомился, — буркнул Гарри хмуро.
— Осуждаете? — подтолкнул его Северус в верном направлении, надеясь закончить это все побыстрее.
— Да! — вскинулся тот, — Потому что сколько можно мусолить жизни всех нас, даже когда Война уже кончилась? Все эти журналисты никогда не давали прохода мне и моим друзьям, но теперь, когда мы тихо доучиваемся, они совсем с цепи сорвались и хватаются за малейший чих любого из членов Ордена. Про вас после биографии Скиттер вообще газеты что только не выдумывали! И что у вас есть тайные дети, и что вы работорговлей занимались, и что у вас с Дамблдором была связь, — Гарри даже поежился на этих словах, и Северусу тоже захотелось. — В общем, — продолжил он, — я не могу не осуждать этих людей, потому что они должны уважать чужое право на частную жизнь, и вы, после всего того, что сделали для нас, заслуживаете этого уважения особенно.
Северус старательно задавил поднявшуюся в груди горячую волну признательности (возмутительно было даже её ощущать), покачал головой и сообщил самой светской из своих интонаций:
— Все еще защитник сирых и угнетенных. Но вы как никогда кстати, Поттер — мне нужно взять у вас кровь, — закончил он и призвал коротким взмахом палочки небольшой прозрачный фиал из соседней комнаты. Надо сказать, решение сдаться на волю судьбы и Поттера пришло внезапно и явно еще обещало принести ему много сожалений и разочарований.
— Зачем? — опешил тот от перемены темы. Мимика у Поттера все же была очень живая.
— Разве не вы на днях обстоятельно просили о помощи? — он поднял бровь и раскупорил фиал. — И ваше появление на моем обеденном столе только что стало решающим аргументом.
Гарри смиренно кивнул и протянул руку. Со стола, впрочем, слезть и не подумал.
— Я сегодня проведу основные анализы, а после занятий прошу вас явиться ко мне для наложения диагностических чар для окончательного прояснения картины.
Гарри закивал. Потом вдруг замер:
— Я не умею так перемещаться по собственной воле. И координат аппарации сюда не знаю.
Северус вздохнул.
— Во-первых, я не умею перемещаться по собственной воле, сэр, а во-вторых, я надеюсь, по собственной воле через камин вы перемещаться умеете? Минерва вам откроет, я попрошу.
Северусу даже уже не было жаль испорченного завтрака — он любовался тем, как на лице Поттера медленно отражалось осознание своей непроходимой тупости.
Жизнь все же была… недурна.
Северус глухо выругался себе под нос.
Потом вспомнил, что ничто не мешает ему выругаться гораздо громче, и позволил себе это маленькое удовольствие.
Потому что кровь несчастного идиота выглядела, пахла и ощущалась как смесь, которая наверняка могла бы рвануть при малейшей неосторожности — и таковой по существу и являлась. Потому что помимо абсолютно физиологически здоровой плазмы, эритроцитов и других нормальных кровяных клеток Северус в процессе достаточно поверхностного сканирующего анализа обнаружил следовые количества магических антител из слёз феникса, следовые же количества яда василиска (но всё это пусть и было опасно, хотя бы было объяснимо), тревожную смесь гормонов и плохо определимых компонентов неизвестного зелья. Многие гормоны, среди прочего, далеко выходили за пределы нормы в одну или другую сторону. Плюс, показатель сырой магии откровенно зашкаливал, что делало кровь совершенно нестабильной.
Поить Поттера явно ничем из зелий было нельзя — как бы не сделать только хуже. Да и колдовать над ним он бы не рискнул.
Ах да, еще, судя по всему, Поттер пил своё чертово зелье недавно — совсем недавно, буквально на днях. Он его не бросил, хотя даже кретин бы догадался, что надо завязывать с такими вещами.
Когда Поттер неуверенно вышагнул из камина, отряхивая перепачканную мантию, Северус уже был готов — накрутил он себя за прошедшую пару часов превосходно.
— Я понимаю, — начал он без лишних предисловий, переходя на отточенное годами свистящее сипение, при помощи укуса Нагайны доведенное до совершенства, — что вы считаете себя исключением из всех правил и по всем параметрам особой статьей, да и вообще уже один раз умерли. Но всё равно, Поттер, какого чёрта вы продолжаете хлебать эту дрянь, хотя очевидно, что она превращает вас в ходячую магическую бомбу?
— Я…
Северус вскинул ладонь в нетерпеливом жесте, явно показывая, что еще не закончил.
— И куда смотрят ваши так называемые друзья и учителя, которых совершенно не беспокоят ваши неконтролируемые перемещения? Почему вы сами ни к кому не обратились за помощью? Вас может расщепить в результате такого заброса или выплеск магии примет новую, более разрушительную для вас форму, или…
Северус почувствовал, что неожиданно быстро выдохся. Все равно Поттер молчал, опустив голову и покорно выслушивал его тираду, словно первокурник-хаффлпаффовец, а не как Поттер.
— Сэр? — осторожно поинтересовался тот, с опаской поднимая на него глаза. — Вы что, хотите сказать, что за меня волновались?
Северус почувствовал неожиданно острое и непонятное желание запустить в Поттера банкой с сушёными тараканами.
— Что. Вы. Пили, — тихо, очень отчетливо спросил он. Поттер упрямо молчал и отводил глаза, напрягаясь с каждым словом, словно это были не слова, а любовно заточенные кинжалы, вгоняемые ему под кожу.
— Так, — повторил Северус уже по-настоящему сердито. — Дайте угадаю: это было что-то совсем глупое, иначе бы вы так не артачились и не дурили мне голову. Так что же это было? Очередное изобретение Уизли? Нет, по всей видимости, тем более, они бы сами с вами в таком случае возились. Тогда что? Что-то из зелий, завязанных на магическое ядро волшебника?.. — он задумался и принялся перебирать зелья, приходившие на ум. Выходила какая-то ерунда — все они были Поттеру ни к чему. — Вы же не собирались ставить опытов со своими новыми силами, доставшимися в подарок от Лорда? — сощурился он.
Гарри отчаянно замотал головой. Лицо его выражало крайнюю степень уныния и неловкости.
— Я… — начал он, потом прочистил горло и решительно продолжил, с вызовом вскинув голову, — Отворотное я пил. Несколько раз. А то жизни вообще уже никакой не было, — добавил он понуро, словно пытаясь объясниться.
— Отворотное, — тупо повторил Снейп, переваривая эту новость. Вот дерьмо, Поттер, как и ожидалось, живет насыщенной подростковой жизнью и влюблен. Да еще и с любовной магией всегда очень сложно разбираться.
— Замеча-ательно, — наконец, протянул он язвительно. — Контрафактное, я так понимаю? Политика в области любовных зелий сейчас очень строга.
Гарри кивнул, явно ожидая уничижительной тирады, в которой бы Северус уже дал себе волю и обстоятельно изложил, что же он думает о Поттере, его скудных интеллектуальных способностях и дурацких проблемах.
Этого всего Северус говорить не стал, только устало вздохнул:
— И что, Поттер, вы серьезно? Пить отворотное из-за смешных подростковых страстей?.. Конечно, нормальные люди переживают это в пятнадцать, потому что не заняты спасением мира, но всё же. Вам-то, с вашей славой и прочими неотразимыми достоинствами, да страдать?
Тот только упрямо поджал губы, и весь язык его тела кричал — в больное лучше было не лезть.
— Неужели нашелся в мире человек, способный отказать самому мистеру Поттеру? — продолжил Снейп как ни в чем не бывало, старательнее продавливая неожиданное слабое место. На самом деле чувства у него сейчас были до предела смешанными от таких известий. Поттер был безнадежно влюблен. Поттеру не отвечали взаимностью. — И кто же эта во всех смыслах поразительная особа? — он постарался придать голосу самый свой индифферентный тон.
Гарри вспыхнул. И — промолчал. Снейп даже почувствовал укол разочарования.
Вот она, печальная старость — даже Поттеры уже не выходят из себя. Мир рушится, делать в нем людям старой закалки больше нечего.
— Ладно, — наконец отмахнулся он. — Забудьте. Это мне безразлично. Что вы тут делаете лицо страдальца? Я же не сказал, что не стану вам помогать. Мне на самом деле безразличны ваши душевные порывы сами по себе и с кем у вас там не клеится. А вас как обычно вытащить за шкирку из дурного дела — это я могу. Садитесь, — коротко велел он, призывая коротким резким росчерком палочки высокий табурет с кухни. — Закройте глаза и не вертитесь.
Тот подчинился. И даже почти не ерзал следующие несколько минут, пока его просвечивали разными диагностическими чарами на предмет сохранности магического ядра, патологий и аномалий. Картина складывалась по-прежнему неутешительная.
— Помочь вам может только время и покой.
— Но…
— Никаких “но”. У вас и так стабильностью и не пахнет, вмешиваться в попытках исправить было бы безумием. Концентрация компонентов вашего зелья в крови должна скоро снизитья, но только если её не подпитывать. Вы поняли, Поттер? Немедленно выкиньте эту дрянь и справляйтесь сами. В конце концов, вам хватило смелости пойти и умереть за мир во всем мире, так что любовную неудачу вы точно переживете.
В глазах у Гарри появилась отчетливая тоска.
Северус, до этого всю жизнь избегавший лишних тактильных контактов, сейчас протянул руку к чужому подбородку и заставил Гарри поднять голову, чтобы взглянуть в глаза и точно донести важность этой мысли. Потому что его здоровье того не стоило.
И почти без удивления отметил промелькнувшую в момент прикосновения в глазах панику — конечно, кому понравится, чтобы тебя трогал неприятный тебе человек?..
— Поттер, — бесконечно устало сказал он, отстраняясь, и принялся массировать собственные виски, — вы феноменальный идиот. Маги десятилетиями работают над пробуждением подобных способностей к беспалочковой, сырой магии, гармонично развиваются, практикуются. На вас, как обычно, все падает с небес готовеньким благодаря вашему исключительному везению, — он поморщился, — и вы все равно умудряетесь применять такой дар в исключительно глупых и мелочных личных целях. Это как заклятием Осгуда для дезинтеграции волшебных зданий открывать сливочное пиво.
— Ничего они не мелочные! — возмутился тот, — и вовсе даже не глупые.
Северус тяжело вздохнул. А потом вдруг к собственному изумлению отвесил Поттеру легкий потзатыльник.
— Брысь отсюда. Возвращайтесь в школу. Больше спите, больше колдуйте, чтобы расходовать энергию. Я вам в ближайшие дни сварю зелье. Нет, оно не вылечит, оно просто поможет контролировать магию чуть лучше, слегка подавит её. Как временная мера.
Поттер смотрел на него теперь чуть ли не с обожанием, хотя все еще предельно несчастно.
— Будет неплохо, если вас занесет ко мне через пару дней, я смогу настроить зелье конкретно на вас — будет на порядок эффективнее.
Тот радостно и энергично закивал, заставляя Северуса внутренне поморщиться — потому что, вообще-то, он мог взять пару волос у Поттера хоть сейчас и больше с ним не видеться. Но не мог же он на прощанье не воспользоваться ситуацией.
Решено, он сварит чертово зелье как можно быстрее и выставит мальчишку из своей жизни окончательно. Замечательный план.

* * *
Зелье, которым Северус собрался отпаивать несчастного Поттера, было достаточно простым в изготовлении, но работа над ним занимала почти неделю — в основном, правда, оно просто подолгу настаивалось между этапами варки в сырой прохладе полуподвальной лаборатории.
Северус пил кофе по утрам, созерцая благостный пейзаж за окном, варил сложные составы для своих немногочисленных и придирчиво отобранных клиентов и раз в несколько часов ходил помешивать настой для Поттера. В доме пахло книжной пылью, мятой и бергамотом, и было так тихо, что казалось, будто время остановилось, свернулось тугим змеиным кольцом, закусив собственный хвост, и выжидало — знать бы еще, чего же оно ждало. Северус, впрочем, тоже умел ждать.
Он был по-своему почти счастлив — что и не говори, он действительно по натуре своей был одиночкой, и тишина размеренной жизни успокаивала. Разве что, пожалуй, порой ему действительно не хватало Поттера — даже не из-за какой-то там романтической чепухи, которую Северус старательно гнал из головы, как решительно неподобающую для мага его возраста и ума — но потому что тот умудрялся занимать как-то очень много места в доме в те короткие периоды, когда его заносило очередным выбросом, и делал это удивительно ненавязчиво. Просто вдруг нисходило странное, почти убаюкивающее ощущение, что кто-то есть рядом, живой и настоящий. Северус никогда хорошо не уживался с людьми, но мысль о том, что с Поттером могло бы и получиться, не помогала. Потому что по миллиону причин получиться ничего не могло.
Главной причиной был, конечно, сам Северус, и он не питал иллюзий на собственный счёт. Склочный характер, неприглядная внешность, отвратительная история взаимоотношений с самим Поттером и — как будто этого было мало — пропасть между ними в виде разницы в возрасте и социальном положении. Победитель и помилованный Пожиратель — хорошая сказочка, ничего не скажешь, до такого бы даже Скитер не додумалась.
Впрочем, окончательное и покорное принятие ситуации и того факта, что скоро всё кончится, странным образом примиряло с действительностью.
Выбросы магии Поттера становились реже — так, если в первые два дня тот появлялся регулярно, а один раз даже вытащил Северуса к себе в Хогвартс (впрочем, этим случаем Северус воспользовался, чтобы зайти к Минерве на чашку чая без опостылевших лимонных долек) — то теперь появлялся тот гораздо реже, в основном незадолго до отбоя.
— Возмутительно, Поттер, — беззлобно ухмыльнулся Северус, когда тот бесшумно материализовался у него в крохотной гостиной, причем уже в пижаме. Защитные чары Северус, кстати, давно на всякий случай перенастроил на его беспрепятственное появление. — Стоит мне уйти на покой и перестать вас наконец ловить в неподобающих местах после отбоя, так вы и тут умудряетесь сделать всё по собственному усмотрению.
Гарри — Поттер, чтоб его, какой он Гарри — не оскорбился даже для виду, только фыркнул, показывая, что претензию оценил и раскаиваться не собирается. И без тени смущения уселся во второе кресло, которое с недавних пор все же появилось в гостиной.
— И вам доброй ночи, профессор.
— Как ваше магичское самочувствие?
— Ничего, — пожал тот плечами. — Потихоньку легчает.
— Хорошо. Зелье скоро будет готово.
— Ага. Спасибо, сэр, что делаете это всё для меня.
Повисла тишина. Гарри она, кажется, вовсе не смущала.
— Как будто вы предоставили мне выбор, — хмыкнул, наконец, он. — А вообще как вы, Поттер? — против воли поинтересовался Северус. Не мог не поинтересоваться — когда еще он смог бы вот так просто расспрашивать о чужой жизни на полном основании?..
— В смысле?
— Попробуйте подумать, мистер Поттер. Вы уже некоторое время без зелья, которое начинало вызывать у вас привыкание. Естественно, откат в эмоциональном плане может быть довольно тяжелым.
— А. Вы об этом.
И замолчал.
— Ну так? Поттер, это важно. Не думаю, что вы знаете, но в подобных случаях аффективная динамика тоже важна.
Ага, важна. Ему, Северусу.
Гарри посмотрел на него задумчиво, словно подбирая слова:
— Знаете, когда как. С одной стороны, мне пришлось смириться с тем, что я так или иначе вынужден это всё пережить, и поэтому вроде как стало лучше.
Северус одобрительно кивнул, стараясь ничем не выдать заинтересованности. И того, что очень сходным образом думал утром о самом Поттере, как о каком-то недуге.
— А что насчет другой стороны?
— Ну… Знаете, я бы сказал, что стало просто невообразимо хреново. Помните, мне на втором курсе профессор Локхарт руку вылечил? — невесело усмехнулся Гарри.
Северус поморщился при воспоминании о самом сомнительном преподавателе Защиты на его памяти. Кивнул — конечно помнил.
— Ну вот как-то так же. Как будто из меня все кости вынули. С одной стороны — теперь не болит, а с другой, — тот поежился, — жить так конечно совершенно невозможно.
Волну сочувствия к Поттеру пришлось подавить, потому что это было бы уже чересчур — Северус и так недоумевал, как Поттер вообще еще мог оставаться таким слепым дураком и не видеть, какое во всех смыслах магическое действие на него оказывал.
Вместо этого Северус решил подстраховаться и потому предпочел всё испортить:
— Ну так идите уже переспите с кем-нибудь на стороне в терапевтических целях, — предложил он скучающим тоном.
Поттер возмущенно вскинулся, и даже в нелепой пижаме у него получилось выглядеть действительно оскорбленным, а не смешным в приступе ребяческого упрямства:
— Это так не работает. Я так не хочу, и к тому же, подобное использование другого человека мне кажется бесчестным.
Северус тяжело вздохнул. Он хотел просто уязвить мальчишку и вообще оттолкнуть заранее, чтобы не питать иллюзий, а не нащупывать чужие застарелые проблемы.
— Поттер, — почти мягко начал он, — ваши гриффиндорские представления о чести безнадежно устарели, да и поверьте, в вашем случае если кого и могут использовать в подобной ситуации — так это вас. Вспомните о том, что любой был бы счастлив побывать в койке у самого спасителя Магической Британии.
Тот неожиданно на этих словах растерял весь пыл и даже как-то словно стал меньше и в разы несчастнее:
— Не хочу быть призовой коровой, — пробормотал тот. — И никогда не искал славы.
— Желания, мистер Поттер, вообще редко имеют свойство сбываться. Так что не дурите, идите наслаждайтесь своей юностью.
— Предлагаете пойти соблазнять всё живое?
— Вполне. Это иногда помогает, — пожал плечами Северус, презирая собственное малодушие. Как будто ему было всё равно, куда и с кем пойдет Поттер. Как же.
— А вы, значит, так и делаете? — неожиданно прищурился тот, глядя почти неприязненно.
(Да, он так и делал, и об этом даже написали статью в газете, и они оба это знали)
— Ступайте спать, Поттер. Этот диалог не приведет ни к чему хорошему.
Тот посмотрел на него так яростно, что Северусу даже неожиданно полегчало — всё, он справился и разрушил всё окончательно, можно выдохнуть.
— Ну и черт с вами, спасибо за совет, — пробормотал Гарри, поднялся на ноги и, сделав шаг к камину, исчез просто так, даже не успев потянуться за летучим порохом.
Северус неожиданно вместо облегчения почувствовал себя так, будто над ним тоже потрудился идиот Локхарт со своей нетрадиционной медициной и вынул из него все двести шесть костей человеческого тела.

Следующее утро выдалось тошнотворно солнечным и радостным, птицы за окном захлёбывались счастливыми трелями, и даже в газетах не было написано ни строчки о Сумрачном Народном Герое, Ведущем Уединенный Образ Жизни. Омерзительная идиллия.
Северус, слегка успокоившись к полудню, нарезал свежие корни асфоделя аккуратными кубиками и решительно не был готов к резкому рывку и к тому, что его выбросит в незнакомой маленькой подсобке рядом с парой швабр и старым сломанным стулом.
Поттера, кстати, при этом рядом не обнаружилось, только были слышны негромкие голоса за дверью и чей-то далекий незнакомый смех. Не то что бы ему хотелось после вчерашнего оказаться с Поттером в тесной каморке наедине.
Северус задумчиво погладил кончиками пальцев рукоять старинного тяжелого ножа, вымазанного едким соком, и, сжав его покрепче, решительно вышел из каморки в соседнее помещение. Он был готов увидеть всё что угодно, вплоть до возродившегося Волдеморта, но только не один из темных закутков пустующих в это время “Трех Мётел”, в котором Поттер, кажется, действительно решил последовать его совету.
Лохматую Поттеровскую голову он узнал сразу. И к поттеровскому уху интимно наклонялся какой-то незнакомый парень и что-то бормотал, приобнимая его за плечо.
Парень.
Северус потряс головой.
Нет, даже не так. Это был взрослый мужчина. Поттер последовал его дурному примеру и собирался трахаться с мужиками в полтора раза себя старше, замечательно. И всё это чтобы заглушить тоску по своей дурацкой любви, которая не отвечала ему взаимностью и очевидно не являлась милой барышней и хрупким видением. Это кого же Поттер выбрал тогда? Он почти безвылазно торчал в Школе, заканчивая седьмой год обучения, почти не появлялся на публике и был абсолютно уверен в своих нулевых шансах на успех.
Скорее всего, это был кто-то, появляющийся на горизонте хотя бы иногда и, предположительно, старше самого Поттера.
Люпин в этом году вернулся в Хогвартс преподавать, и все знают, что он до отвращения удачно женат, даже вон ребенком обзавелся — так что ему явно не до интрижек с учениками своего же пола. И он при этом всегда хорошо относился к Поттеру, а тому явно до сих пор не хватает чужого тепла — вон как даже потеплевшему Снейповскому отношению радуется, почти с рук ест. Так что на доброго, не видящего дальше собственного носа оборотня запросто мог повестись.
Снейп передернулся от видения Поттера, грезящего Люпином, и принялся старательно обдумывать альтернативы — а они навскидку были одна другой хуже.
Например, Люциус, семейство которого Поттер защищал так пылко в Визенгамоте. Конечно, Гарри всегда утверждал, что делает это ради Нарциссы и будущего Драко, но Северус хорошо помнил, каким обаятельным змеем мог быть Люциус, когда это оказывалось в его интересах. Да и самого Драко не стоило сбрасывать со счетов, учитывая, что тот помолвлен.
Кто-то из новых преподавателей? Что-то он такое слышал о свежей крови в замке. Старшие из братьев Уизли? Кто-то, о ком он даже не знает?
Неизвестных в этом уравнении было слишком много, чтобы можно было даже приблизиться к его решению.
Северус бесшумно приблизился к столу, прочистил горло, привлекая внимание дернувшегося от неожиданности Поттера и непринужденно вогнал разделочный нож в край стола, посчитав это достойным началом беседы.
— Мистер Поттер, — голос получился таким ядовитым, что впору было гордиться, — я рад, что ваша жизнь теперь так насыщена, но могли бы вы впредь не отвлекать меня хотя бы в рабочее время?
Поттер смотрел на него с абсолютно нечитаемым выражением на лице, которое медленно сменялось откровенной паникой.
— Гарри, кто это? — немного обиженно протянул незнакомец, всё еще нахально поглаживая Гарри — предположительно, по пояснице и разглядывая Северуса в упор. Ну и молодежь нынче пошла, поморщился Северус, старательно игнорируя тот факт, что “молодежь” была в лучшем случае на пару лет его младше.
Гарри посмотрел на своего ухажера с напряженным изумлением, словно забыл, что кто-то практически залез ему в штаны, и вдруг отрывисто махнул рукой. Незнакомец осоловело моргнул и моментально вырубился с блаженной улыбкой на лице, уронив голову на грубую столешницу.
Гарри торопливо поднялся и постарался как можно непринужденнее оправить выпущенную из джинсов майку, но в движениях рук сквозила откровенная нервозность.
— Добрый день, — пробормотал тот. — Извините.
Впечатляюще, — сухо похвалил Северус, не слишком зная, что ещё можно сказать.
Я… — Гарри же явно отчаянно подыскивал ответ, но в итоге только буравил Северуса агрессивно-растерянным взглядом, с обычной непринужденностью сочетая несочетаемое. Картину дополнял тускло поблескивавший в сумраке помещения нож, превращая всё почти в фарс.
Я про беспалочковые Сонные чары, — уточнил Северус. — Вы погрузили своего несчастного воздыхателя в очень глубокий сон, и, смею предположить, надолго. А что касается ваших личных предпочтений — они потому и называются личными, что мне до них нет никакого дела, не волнуйтесь. Можете проводить досуг с кем вам заблагорассудится, только в следующий раз потрудитесь не отрывать меня от дел, даже если вам очень хочется с кем-то поделиться радостью от того, что ваша личная жизнь наконец налаживается. Если не ошибаюсь, для подобных вещей у вас есть друзья.
Поттер заторможенно кивнул, явно невероятно смущенный идиотизмом ситуации.
Северус коротко кивнул на прощание и вышел, пожалев, что больше нет развевающейся черной учительской мантии, которой можно бы было эффектно взмахнуть, чтобы поставить жирную точку в своем выступлении.
Потому что на самом деле новые факты об ориентации Поттера абсолютно точно меняли всё, и думать об этом он совершенно не хотел.

Впрочем, можно было бы уже и привыкнуть, что считаться с его желаниями никто не собирался.
Через полчаса, когда Северус уже снова работал в своей лаборатории, старательно пытаясь вернуть пошатнувшееся душевное равновесие и выбросить из головы дурацкие попытки проанализировать Поттера и его вкусы, сработали Оповещающие Чары.
Кто-то стоял у двери и настойчиво дергал за язычок магического колокольчика, оповещая о своем приходе. Колокольчик достался Северусу вместе с домом, и снять его не представлялось возможным даже на взгляд умудренного жизнью волшебника.
Северус поднялся и распахнул дверь. После чего первым делом захотелось её захлопнуть.
— Поттер, вы опять? — устало спросил он. И разозлился, почувствовав, как против воли его взгляд придирчиво изучает открытую шею на предмет засосов.
— Нет, — сказал Гарри. — Это я по своей воле сюда аппарировал. И даже как вежливый человек в дверь постучал.
— Я же даже не давал вам координат аппарации.
Гарри явно стушевался, а потом пробормотал:
— Я так, на глазок. Я тут много раз был, так что решил, что справлюсь.
Сердце мучительно заныло. Захотелось прочесть бесконечную лекцию о последствиях безалаберности при аппарации. Или хотя бы проехаться язвительно насчет того, что он не намерен стирать ошмётки героев со своих дверей.
Но вместо этого он просто вопросительно заломил бровь, решив, что закатывать очередной скандал потому, что он на самом деле волновался, было выше его достоинства.
— Я вообще-то извиниться пришел, — продолжил Поттер. — За… ну, за предоставленные неудобства. Вы в конце концов еще и явно работали, когда я вас выдернул. И за вчерашнее тоже хотел. Ну, извиниться.
Северус не удержался и хмыкнул, хотя внутри все еще противно саднило от воспоминаний об увиденном сегодня, стоило только напомнить.
— Зато я пирожных из Сладкого Королевства принес, — повеселел тот и в доказательство он потряс здоровым бумажным пакетом перед собой. — Правда, не знал, что вы вообще любите, так что случайно взял кучу всего, — ему явно было неловко выглядеть дураком, но сделать шаг к примирению почему-то, видимо, было важнее. Чертов Поттер вообще во всех своих порывах не разменивался по мелочам. Драться — так с Волдемортом, влюбляться — так в единственного равнодушного к нему человека, покупать пирожные для примирения — так выносить половину магазина.
Почему-то подобная ужасная глупость задела какую-то особую струну в душе, и Поттера пришлось пустить внутрь и даже взмахнуть палочкой, чтобы на кухне начала греться вода для чая.
Когда Северусу уже начало казаться, что на сладкое он не посмотрит никогда в жизни, он наложил Очищающее и призвал пергамент, решив заодно расспросить Поттера напоследок. В конце концов, зелье было почти готово, надо было на всякий случай только удостовериться в положительной динамике.
— Как ваше состояние сегодня? — спросил он, разглаживая перед собой пергамент, чтобы сделать при необходимости пометки.
— Спасибо, нормально, — Поттер явно не понимал вопроса и задумчиво облизывал вымазанные шоколадом пальцы. — Хорошо даже, по-моему.
— Я правильно понимаю, что выбросов у вас становится стабильно меньше?
Северус чувствовал, что растягивает абсолютно пустой разговор, но нормальных вопросов как назло не появлялось.
— Да вы и сами прекрасно знаете про все выбросы, — пожал тот плечами и продолжил сосредоточенно слизывать остатки подтаявшей глазури. Зрелище зачаровывало и мешало мыслить ясно, но одна тревожная мысль все же смогла достигнуть сознания.
— Меня вы теперь дергаете реже, но вы же не хотите сказать, — мягкая вкрадчивость в голосе заставила Поттера замереть и напрячься как в добрые старые школьные годы на занятиях, — что все ваши аномалии связаны со мной? Только со мной? И других вы не выдергиваете по ночам из кровати?
— Ну… В последнее время... исключительно с вами, — сознался тот.
— И вы изволили об этом сообщить только теперь, — кивнул Северус, мысленно костеря всю эту историю на чём свет стоит. — Что же мешало вам раньше?
Тот расфокусированным взглядом уставился в окно за его плечом. Северус вздохнул.
— Я много размышлял и полагаю, что ваша магия вас подстраховывает. Чтобы избавляться от опасной магической энергии, накопившейся за время приема зелья, переносит к людям, которые могли бы оказать вам помощь. Вернее, к людям, которые могли бы вам помочь — в вашем представлении.
Поттер просветлел лицом и осмысленно закивал:
— И так как вы мне эту помощь прямо обещали, то теперь этим человеком без вариантов оказываетесь вы.
“Интересно, от чего тебя надо было спасать, когда тебя пытались облапать”, мрачно подумал Северус, отгоняя воспоминания о смущенном Поттере с его черными вихрами, прилипшими ко лбу и ярких пятнах нервного румянца на щеках.
— Посуду моете вы, — вместо этого только сухо сообщил он и направился в лабораторию, ставя жирную точку в этом разговоре.
И Поттер вымыл. Без малейших признаков протеста.
А потом взял и спустился в лабораторию — почти уже как к себе домой. И что там Северус думал про его умение обживать любое пространство? Вот-вот.
— Брысь, — беззлобно посоветовал Северус, настойчиво, но мягко отталкивая вихрастую голову от котла, когда Поттер принялся вглядываться в помешиваемое зелье.
Гарри послушно отошел и уселся на высокую табуретку, приглаживая непослушные волосы, и принялся сверлить взглядом котел. Если бы Северусу не надо было продолжать считать обороты против часовой стрелки и делать четверть оборота черпаком назад на каждом третьем, то он уже бы корил себя за то, что забылся и слишком вольно обошелся с Поттером, едва за ухом машинально не почесал.
Но — раз, два, три, провернуть на четверть оборота по часовой, раз, два… А Поттер всё сидел и никуда не торопился, словно мир сжался до размеров одной полутёмной лаборатории. И ушел от него только поздно вечером, когда его уже буквально выставили за порог.

А на следующий день Поттер испортил зелье.
Северус утром на всякий случай отправил сову, сообщая, что зелье будет готово к шести вечера, и тот буквально через полтора часа с хлопком появился у него прямо в лаборатории, ошарашенный — всё еще не выпустив письма из рук. И весь в совиных перьях — только заметил Северус это слишком поздно, когда восторженный Поттер склонился над котлом полюбоваться полупрозрачным нежно-голубым составом.
И перо упало в котёл.
Северус устало прикрыл глаза.
Когда он их открыл, зелье уже предсказуемоо почернело и свернулось вязкой массой на дне котла.
— Феноменально, Поттер, — безжизненно похвалил он. — Вы умудрились уронить в котёл практически единственный ингредиент, который бы на финальной стадии смогла бы пустить неделю работы псу под хвост.
Гарри смотрел на него с невыразимой тоской и тревогой, явно готовый к тому, что сейчас в Британии станет одним героем меньше.
— Я не знаю, зачем вы саботировали всё теперь, предварительно потратив кучу моего времени, — продолжил Северус очень ровно, потому что всё еще очень плохо понимал, как именно стоит реагировать, — но вам удалось, и теперь вы можете убираться на все четыре стороны с чувством выполненного долга, поздравляю. Что же до вас— вы и сами через пару недель окончательно восстановитесь.
— Я не… — начал было тот, но Северус даже не хотел слушать.
— Поттер, это мой дом. И поверьте, я могу понять, когда вас в него забрасывает вашими выбросами, а когда вы являетесь сюда сами. И моя сова не могла оставить на вас столько перьев, к тому же совершенно другого цвета. А теперь я хочу, чтобы вы отсюда ушли.
Тот открыл было рот, чтобы что-то сказать, но потом только молча кивнул и вышел. Через пару секунд хлопнула уличная дверь, жалобно звякнув колокольчиком.

Северусу никак не удавались две вещи.
Во-первых, не выходило не думать о Поттере и его идиотском поступке. И еще хуже выходило отыскать правдоподобное объяснение, какого драккла тот вообще так поступил.
Что это было?
Месть непонятно за что?
Например, за годы школьных унижений?
Зачем же тогда так долго ждать и втираться в доверие?
Или, может быть, за недавнюю ссору и последующее испорченное свидание?
Да вряд ли, не пришел бы он тогда мириться.
На самом деле, только одна версия казалась Северусу хоть сколько-то рабочей и правдоподобной: Поттер догадался. На самом деле догадался, увидел, прочел по лицу — да бог его знает, главное, что Северус проиграл, и о его дурацких, никому не нужных чувствах узнали. Узнали и испытали отвращение, потому что кому вообще такая новость понравится.
И Поттер решил развлечься, утереть ему нос, показать, что никакого права у Северуса на такие чувства не было.
Хотя, конечно, и тут было не слишком похоже — в конце концов, тот действительно был гриффиндорцем до мозга костей, и потому принципы не позволили бы так поступить даже со Снейпом. Теоретически.
Северус сидел, уставившись невидящим взглядом в окно, за которым погожее утро давно сменилось оглушительным ливнем, и напряженно размышлял. Небо, подернутое серой пеленой тяжелых, налитых грозовых туч, бросало мрачную тень на землю. Погода милостиво отображала внутреннее состояние как по волшебству.
Ну или как в классической литературе.
Хотя, конечно, в случае классической литературы жить бы Северусу пришлось где-нибудь в районе Грозового Перевала, чтобы природа могла достоверно и полно отображать все оттенки его дурного настроения.
Раздался серебристый, почти смеющийся звон колокольчика, который Северус успел за последние пару часов уже просто возненавидеть. Какой кретин припрется к нему в такую погоду и будет мокнуть под дверью… Сердце предательски ухнуло. Знал он одного совершенно уникального идиота.
Северус Снейп был действительно отважным человеком. Поэтому он поднялся и распахнул дверь, хотя больше всего ему хотелось исчезнуть куда-нибудь, и больше никогда не сталкиваться ни с какими Поттерами, никогда.
— Вы, — начал Гарри с порога, взъерошенный и мокрый, почти стуча зубами. — Это всё вы.
Северус почувствовал, как напряглась его спина. Тело словно призывало к древнему, неоспоримому: дерись или беги.
— Это с вами у меня не клеится, — возмущенно продолжил Поттер, с волос у него срывались крупные капли дождя. — И это вы мои душевные порывы игнорируете. Вообще сквозь меня смотрите и не видите ничего.
Северус созерцал его совершенно молча. В голове у него пронзительно звенела головокружительная пустота.
— И это невыносимо — у меня Отворотное уже давно не работает, сами знаете, а вы все время рядом, относитесь ко мне участливо, возитесь, чай со мной пьете и вообще этим всем не способствуете моему чудесному исцелению. Нет чтобы наорать и просто выставить за дверь, — понурил голову тот. — В Хогвартсе раньше хоть это как-то помогало.
— Наорать и выставить, — тихим и поэтому непроизвольно очень страшным голосом начал Северус, — это я всегда могу. Хоть сейчас.
Повисла пауза.
— Я так понимаю, там дальше идет “но”?.. — обреченно спросил тот.
— Но теперь вам лучше объясниться насчет этого вашего “раньше”, — кивнул Северус. Он старался говорить ровно и безжалостно, но почти физически ощущал, как сильно Гарри замёрз, и это не давало ему покоя. Даже испорть тот все его зелья.
Гарри же посмотрел на него с недоумением, почти переходящим в жалость.
— По-моему, очевидно. Или вы думаете это я только после Победы умом тронулся? Так я еще на шестом курсе успел. Еще и учебник ваш дурацкий обаятельный, как будто до этого мне было легко.
— Поттер, что вы несёте? — устало спросил Северус. — Какой еще учебник?
— Я в любви вам вообще-то признаюсь, — возмутился Поттер и стряхнул воду с волос каким-то почти собачьим движением. И смотрел так, словно не верил, что он, Северус, может не понимать таких элементарных вещей. — В застарелой и беспросветной. Пронесенной сквозь войну и невзгоды, — драматично продолжил он и, к собственной чести, хмыкнул, явно сраженный получившиймся градусом пафоса. Все еще улыбаясь, он пробормотал:
— А вообще я, кстати, серьезно. Особенно про застарелость и беспросветность. Давайте вы уже прямым текстом отправите меня на все четыре стороны наконец, и я уйду.
Поттер посмотрел ему прямо в глаза, словно приглашая уж теперь-то от души проехаться по нему, его умственным способностям и его наглости влюбляться в не разрешавших ему этого людей. Но проезжаться Северус не стал — он как раз к этому моменту наконец закончил осмысливать услышанное и заодно пересматривать собственную картину мира и события последних дней. В собственную привлекательность для глупых гриффиндорцев он конечно все еще верил смутно, но факты — те самые факты объективной реальности, годами говорившие о том, что Поттера ему не видать, — единогласно твердили об обратном. Поттер искал замену среди мужчин его возраста; Поттер пил Отворотное, после чего его упрямо заносило к Северусу, еще до того, как он пообещал помочь; Поттер приперся к нему с пакетом отвратительно сладких пирожных, бросив своего ухажера, и явно был рад этому. В конце концов, он испортил зелье, которое положило бы конец всей этой истории.
Северус почувствовал себя непроходимым идиотом, не способным к простейшим мыслительным операциям и умозаключениям даже тогда, когда все факты были в полном его распоряжении.
— Стоять, — неожиданно рявкнул он и торопливо приблизился к замершему Поттеру, который и не думал двигаться с места. Только глядел на него этими своими зелеными глазами сквозь мокрые запотевшие в тепле очки и неуверенно улыбался синими от холода губами, и Северусу было страшно от того, какая неистовая нежность поднималась в нём от этого зрелища.
— Тебя надо высушить и отогреть, а то мне потом Бодроперцовое на тебя переводить придется, — категорично заявил он.
Северус мысленно чертыхнулся. Это мало походило на рассказ о собственных чувствах. Это вообще мало на что походило.
Он вздохнул и ворчливо попытался еще раз:
— Очень желательно уложить тебя в постель, — он попытался сказать это мягче. Впрочем, выходило всё еще дерьмово — но Поттер все же покосился на него со смутным недоверием.
— И… внимательно проследить за твоим самочувствием, я полагаю, — с трудом признал он. — Я бы сказал, пристально. И лично.
Поттер слегка просветлел лицом:
— Очень внимательно и очень лично, я надеюсь?
— Очень, — серьезно кивнул Снейп. Он был почти благодарен — Гарри, кажется, начинал понимать.
Он продолжил, всё так же осторожно подбирая слова, словно опасаясь сказать лишнего:
— Я бы даже сказал, что в связи с открывшимися обстоятельствами постельный режим придется продлить… на неопределенное время.
— Я согласен на пожизненный стационар, — энергично закивал тот, даже не давая договорить, и сердце Северуса отвратительно, непозволительно сентиментально ёкнуло.
Только такой непроходимый дурак как Поттер мог умудриться из всех людей на свете выбрать почему-то его, Северуса, да еще и разговаривать в этой дурацкой манере, потакая его катастрофическому неумению говорить о своих чувствах, и сиять как начищенный галеон. Словно только что ограбил Гринготтс или совершил что-то не менее, по мнению Северуса, идиотское и после всего этого еще и считал, что остался в выигрыше.
— Ты так и будешь стоять на пороге? — сварливо спросил он, чувствуя, что ему уже почти нехорошо от затапливающей его нежности.
И, не дав Гарри опомниться, приблизился, потянул его на себя и поцеловал, чуть склонившись для этого. Гарри, отвечая на поцелуй, тихо и горячо смеялся ему в губы, причем очень похоже, что от счастья. И это было так странно, и так страшно, и так вроде бы банально, что Северусу казалось, — вот парадокс — что более живым он не чувствовал себя никогда.

---

я жива, я закрыла сессию без троек и много рисую - в общем-то, примерно все описание нынешней жизни.
поэтому вот квентин, на котором я вчера тренировалась

привет, вчера ночью я случайно написала в один заход текст, которого от себя не ожидала. не ожидала например потому что это стони, который я вроде никак и никогда. или например потому что текст для одного захода вышел какой-то здоровенный (для меня).
кволити, конечно, соответствующее, потому что закончила я в три утра. характеры какие характеры
текст категории 5+1, только в этот раз за ситуации считаются моральные заебы. хороший пять плюс один, ага, и конкурсы интересные.

5+1
1.


Когда Стив открывает глаза впервые за семьдесят лет, ему не сразу удается понять, что мир теперь - совсем иной, новый. Вокруг него те же деревья и то же небо, но совсем другие люди с другими привычками, другая одежда и вкрапления другой, чужеродной для него архитектуры; вокруг него теперь есть и другие - другие супергерои, как это теперь называют люди.
Стиву даже немного неловко: ему и раньше казалось, что даже одного простого “героя” ему многовато; новая же, щедро выданная авансом приставка, только усугубляет его ощущения.
Окончательно Стив понимает, что времена бесповоротно изменились, почему-то именно встретив Тони. Наверное, потому что для него он - живой символ связи и одновременно непреодолимой пропасти между поколениями. Потому что Тони страшно похож на Говарда; потому что при этом он воспитан совсем иначе; потому что в какой-то момент Тони Старк беззастенчиво окидывает его оценивающим взглядом: ноги, разворот плеч, даже задницу - и коротко задерживается на лице, не слишком, кажется интересуясь самим Стивом и его мнением по этому поводу.
Стив ежится, чувствуя, как холодок невольно продирает его по спине. Он всё еще не уверен, что в сегодняшнем мире так можно. Вот так - запросто, словно они с Тони Старком не одного пола, словно нет никаких препятствий, словно можно вот так неприкрыто смотреть друг на друга.
Спросить Стиву о таких вещах толком не у кого пока - он медленно наводит мосты с другими Мстителями (впрочем, он и с Баки-то не решался говорить о таком - и это с человеком, которого знал с детства), и не хочет даже думать о том, как к таким вопросам могут отнестись в новеньком, едва разменявшем первую сверкающую декаду двадцать первом веке.
- Ты всегда можешь спросить у Джарвиса, где моя спальня, - говорит ему Тони нахально, когда они случайно остаются одни, настолько в лоб, что даже у Стива не остается сомнений, правильно ли он понял. Воздух в легких вдруг словно становится свинцовым.
Стив неожиданно вспоминает, как однажды - в той, прошлой жизни, до душащих льдов и даже до войны - дошел до сумрачного, замызганного бруклинского квартала про которое слышал… всякое. Что там такие как он частенько могли найти себе на несколько коротких минут спутника до ближайшей темной подворотни, в которой тянуло сыростью и тяжелыми городскими запахами. Что иногда там действительно могло повезти, а иногда, конечно, ничем хорошим такое приключение не кончалось.
Стив до сих пор почему-то помнит потерянные, неприязненные лица, обшаривавшие его взглядом с головы до ног и отворачивавшиеся; потом его, тощего, взволнованного, конечно же попросту высмеяли и велели идти к мамочке.
Он все ждет этого же выражения на лице Старка: ну а вдруг это все - один крупный розыгрыш?..
- Не понимаю, к чему ты клонишь, - вежливо говорит он. Это дается ему ценой неимоверных усилий.


2.


Тони ни разу не напоминает о своем предложении, не делает намеков, не разглядывает Стива - он вообще его словно не замечает, хотя они уже некоторое время как перебрались частью группы Мстителей в башню Старк Индастриз.
Стив впрочем времени не теряет и в свободное время жадно наверстывает упущенные семьдесят лет: мир удивителен, люди удивительны, он пропустил цветное телевидение, компьютеры, появление вирусной рекламы, интернет, передачу сообщений на расстоянии, битников и хиппи, появление нескольких видов спорта и инстаграма. И это только навскидку.
Стив быстро выясняет, что теперь в некоторых штатах и паре других стран такие как он даже могут вступить в брак - и долго моргает, чувствуя, как тяжело бьется сердце, словно он снова тощий и слабый и мир его полон хронических болезней.
После таких новостей он даже переосмысливает то предложение Тони как серьезное, как потенциально возможное. Стиву страшно нужен кто-то - нужен был еще даже до семидесяти лет во льдах, но он все еще не знает, как ему быть.


- Ого, - произносит за его спиной голос Тони, - а наш маленький нравственный эталон не так уж чист в своих помыслах, - и в его голосе сквозит откровенное веселье.
Стив понимает, что захлопывать крышку ноутбука поздно: Тони явно успел оценить, за просмотром каких вещей он проводит время. Ничего конечно такого, но Тони вошел, конечно же, когда два героя поцеловались впервые за все экранное время (Стив поражен, что про таких как он теперь еще и снимают фильмы, и они, мягко говоря, не полнятся обличительной антипропагандой; иногда даже герои доживают до конца и снимают маленький домик, держат пять собак и выглядят подозрительно счастливыми).
Стив поворачивается и глядит на Тони снизу вверх.
- Доброе утро, - доброжелательно говорит он. В конце концов, он вовсе не намерен ссориться. Ему надо учиться жить с тем, что теперь он может открыто быть собой - и вполне можно поучиться этому в компании мистера Старка.
Тони только пожимает плечами и проходит в дальнюю часть огромной студии, под которую отведен без малого целый этаж, и наливает себе из холодильника сок. Холодильники, кстати, за последние семьдесят лет тоже сильно прибавили в мощности.
Стив невольно оценивает Тони Старка: а что, если бы он не отказал тому с порога? Тони определенно хорош собой, очевидно опытнее и явно не испытывает никаких проблем с собой. В юности в Бруклине Стив бы наверняка потерял голову от подобного сочетания. Сейчас же он неожиданно натыкается на внутренний барьер: Тони - сын Говарда, и он неожиданно осознает это в полной мере только сейчас.
Говарда, в которого Стив был влюблен в те короткие послесывороточные месяцы так отчаянно, что ему снились дикие, дурные сны и что он с трудом находил в себе силы отвечать на его теплые насмешки (от волнения - да ему казалось, что у него все поперек лба было написано). Что только слепой, наверное, не заметил бы, как он смотрит на Говарда - и отнюдь не как на старшего товарища.
Говарда, у которого были темные хитрые глаза и развязные манеры - и, главное, от природы кажется не было чувства стыда.
Говарда, на которого Тони был так неуловимо похож: те же смеющиеся глаза, только жестче, та же харизма, только более зрелая, сходные черты лица, разбавленные незнакомой примесью чужих, накинутые сверху годы.
- А твой отец... - неожиданно вопросительно начинает Стив, поймав на себе пристальный, изучающий взгляд Тони.
- Я не буду говорить о своем отце, - отрезает Тони и закрывается, уходит в себя и на Стива больше не смотрит. Молча, не допив, ставит стакан из-под ледяного сока на стол и больше не возвращается в этот день.
Вот так-то.


3.


Стив только наконец научает четко отделять для себя Тони от Говарда, когда Тони вдруг переходит в неожиданное наступление.
Стиву кажется, что с ним флиртуют с деликатностью прущего напролом танка - и это Стиву, который до сих пор в таких вещах не слишком проницателен. Наедине, в присутствии случайных свидетелей, в присутствии полного состава Мстителей - у Тони словно срывает тормоза. Стив осторожно выспрашивает у ухмыляющейся Наташи, что же происходит, и та веселится только сильнее. Потом все-таки сжаливается и поясняет:
- У Тони начался гон, - смеется она, обнажая красивые белые зубы, и её улыбка моментально доходит до смеющихся глаз. Стиву в такие моменты очень жаль, что девушки ему совсем не нравятся.
- Его иногда клинит на ком-то, кого не получается затащить в постель с первой попытки, и тогда всё, он впадает в азарт. Возможно, у него свербит оскорбленное мужское достоинство. Береги себя, малыш, - подмигивает она.
Стив смеется вместе с ней, потому что всё это очень похоже на правду, пусть ему и страшно неловко быть объектом настолько неприкрытых чужих желаний. Но кажется, Наташа действительно не видит в этом ничего такого.
Тони застает их, когда они сидят, доверительно склонив друг к другу головы, и смеются; он смотрит так хмуро, что Наташа, поймав тяжелый взгляд начинает смеяться еще громче.


Вскоре Тони почти загоняет его в угол - во всех смыслах, в том числе и самом буквальном: зажимает в своей мастерской, куда Стив спускается просто так, ведомый смутными желаниями подсознания.
Стив чувствует горячее дыхание на своей коже и упирающееся ему между ног колено, слышит едва уловимую вибрацию тихо мерцающего реактора и понимает, что его новое, выносливое тело в таких ситуациях предательски подводит его ничуть не лучше старого. Он возбуждается моментально, давно уже устав от напряжения последних недель и месяцев, что он вынужден существовать с Тони в одном пространстве. Словно наконец с него снимают тормозную колодку, крепко сжимающую его.
Хочется обхватить Тони руками, потянуть на себя, прижимая крепче, хочется наконец дать себя поцеловать; постараться дать и все остальное - по крайней мере то, что Старк бы захотел у него взять.
Стив чувствует почти подростковое волнение, и тут все рассыпается. Для него, по крайней мере. Он понимает: хотят ведь теперь совсем не его; от того Стива Роджерса, каким он родился и вырос, осталось только что-то глубоко внутри, в голове, в вере в собственные установки, остались его память и мироощущение. Для людей вокруг него самого Стива нет, они видят красивую картинку и не помнят другого.
Разве что Наташе и Брюсу было бы, наверное, все равно, как он выглядит и может ли он драться. Но Тони - это Тони, и он явно хочет его в самом прямом и банальном смысле этого слова.
Стив своей твердо и осторожно отодвигает от себя Тони и молча уходит, не слушая возмущенные протесты. Ему надо подумать. Коридоры словно давят ему на плечи.
- Джарвис, - просит Стив в пустоту, зная, что его услышат. - Покажи своему хозяину записи со Стивом Роджерсом до сыворотки как только сможешь.
- Он их смотрел, - почти сразу же доносится до него голос Джарвиса из ловко упрятанных под потолком динамиков. - Еще несколько недель назад.
Сердце у Стива пропускает удар. А потом он с грустью понимает, что это все равно ничего не значит, и у Джарвиса ему ничего не спросить - откуда тому знать, что подумал Тони по результатом просмотра.
- У меня осталась видеозапись его реакции, - добавляет Джарвис.
Стив пораженно смотрит под потолок.
- Зачем ты его записывал?
Всегда отзывчивый Джарвис подозрительно молчит. Иногда Стива тревожит его сходство с людьми - и с собственным создателем в особенности. И с одним-то Тони Старком ему приходится нелегко.


4.


Стив теперь знает, с каким именно лицом Тони отсматривал фрагменты пленок, и, если честно, поражен. Потому что тот смотрел почти так же, как и всегда - и это на тощего, неуклюжего, отчаянно завиравшегося подростка с сутулой спиной; потому что Тони, кажется, как-то совсем невозможно и по-дурацки улыбался, глядя на самые безнадежные выходки Стива.
Стив хочет наконец всерьез поговорить с Тони, рассказать ему о том, почему он так некрасиво его отшил уже несколько раз и серьезно попросить о настоящем шансе, когда в их жизнь врывается Баки.
И Стиву попросту становится не до того.
Потому что он не готов строить личное счастье вперед помощи тому, кому он действительно нужен прямо сейчас. Тони от него никуда не денется, как и он от него - пусть Тони после того раза больше к Стиву особо и не лезет.


5.


- Знаешь, - говорит Стив дипломатично, когда Тони снова наконец-то обращает на него внимание и вполне однозначно демонстрирует свои намерения. - Я в последнее время не уверен, что это правильно.
- Что? - только и спрашивает Тони обреченно, закатывая глаза. - Стив, ты как будто действительно родился во времена мамонтов. Я сдам тебя в музей.
Стив качает головой:
- Я о том, что мы можем таким образом испортить внутрикомандные отношение.
Тони даже меняется в лице и смотрит на Стива как на конченого идиота.
- Какая разница, - начинает он тихим, вкрадчивым голосом, - кто с кем спит, когда дело касается спасения мира? И какое дело, с кем я сплю в свободное от этого время?
- Мне кажется, тебе бы не помешало серьезнее...
- Твою мать, Роджерс, - шипит Тони, не выдержав и впечатывает его в стену без всякой нежности, - сколько еще твоих заебов мне придется разгрести, прежде чем дело двинется с мертвой точки?
- Выражения, - укоризненно смотрит на него Стив, но не вырывается, позволяет Тони верить, будто тот контролирует ситуацию. - Следи за языком.
Тони горестно вздыхает и утыкается лбом в прохладную стену прямо над плечом Стива. Кажется, и правда сдается - впервые за все это время.
- Даже соберись я по всем правилам доставать принцессу из башни, быстрее бы справился, - бормочет он сварливо. - Ничего с твоей драгоценной командой не случится. Может, давай так: ты напишешь мне обстоятельный список причин, мешающих тебе наконец переспать со мной, и потом я их методично разнесу ка…
Тони замолкает. Потому что ему на затылок ложится горячая тяжелая ладонь Стива и медленно зарывается в жесткие черные волосы.
Пальцы у Стива крупные и слегка шершавые - Тони особенно отчетливо чувствует это, когда ладонь соскальзывает ему на шею, и пальцы рассеянно пробегаются по линии роста темных жестких волос, слегка пересыпанных первой проседью.
- Всегда знал, что я все-таки неотразим, - с надеждой бормочет он, не зная, что и сказать в такую секунду, которая чувствуется неожиданно важной.
Стив тихонько хмыкает и притягивает его к себе. В конце концов, он и правда устал бороться с этой гидрой: на месте его побежденных сомнений то и дело вырастают новые.


+1

Тони очень сложно.
Черт возьми, ему так сложно, словно кто-то взял и без спроса влез в настройки его жизни и переставил флажок прохождения на Impossible. В свое время с Пеппер максимум поднималось до Hard - и это тогда Тони уже казалось, что он дезориентирован, растерян и в таком состоянии его можно будет нести к алтарю, а он еще и благодарен окажется.
Со Стивом же все стремительно превращается в какой-то пиздец, честное слово. Потому что за той финишной чертой, где обычно Тони, умело склеивший новую жертву, проводит с ней ночь и разбегается с чистой душой, со Стивом оказывается бесконечная дорога, подозрительно похожая на happily ever after, агрессивно тянущяяся в светлое будущее. И Тони Старку страшнее, чем в тот раз, когда его накрыло панической атакой в заклинившем костюме.
Потому что его не отпускает после первого раза. И после второго. И даже через полторы недели регулярного секса со Стивом, который раз от раза становится только лучше. Если честно, все остальное становится только хуже.
Если раньше ему иногда мешали разной степени непристойности мысли о Стиве, когда он паял крохотные микросхемы в своем рабочем подвале, требовавшие напряжения всего его внимания, то теперь все и вовсе превращается в сущий ад. Тони знает, что делать, когда хочется затащить человека в койку - и совсем не знает, что делать, когда хочется молча смотреть, как кто-то рисует, как возвращается с утренней пробежки, как радостно осваивает случившийся за последние семьдесят лет технический прогресс; эти мысли роятся в голове теперь постоянно, и, твою мать, лучше бы он просто тосковал о том, что не выходит затащить мистера Роджерса в свою постель. Потому что на фоне происходящего та стадия кажется просто-таки раем.
Тони даже начинает прятаться от Стива большую часть времени, снедаемый малодушием и тревогой. Он не готов проходить жизнь на хард-моде, ни за что.
- Надо поговорить, - говорит Стив, поймавший его наконец в дневное время, и у Тони падает сердце. Он перебирает варианты: у Стива опять какие-то дурные проекты и планы для улучшения чьей-нибудь жизни (ну, бывает, ничего), Стив опять придумал себе что-то и больше не хочет с ним спать (плохо), Стив хочет узнать, почему Тони от него бегает (очень, очень плохо).
Стив, конечно, сразу переводит разговор в категорию “отвратительно”:
- Чего ты боишься? - спрашивает он.
Тони озаряет гениальная мысль: а почему бы не испортить сразу всё?
- Я от тебя устал, - говорит он как можно решительнее. Чтобы не рассказать Стиву о том, как хочется приходить ему под бок, пока тот рисует, и рассказывать о запарах в своей работе, пусть тот ничего и не поймет; о том, как Тони ненавидит уходить от него по ночам и каждый раз невольно остается чуть дольше; о том, как…
Стив только вежливо поднимает брови.
- Ты видимо, считаешь, что в мое время по Бруклину бродили динозавры, - говорит он. - И мозгов у меня с тех времен осталось столько же.
- Примерно, - с вызовом отвечает Тони, нервно поигрывая первым подвернувшимся под руку инструментом. Им оказывается любимая отвертка, идеально ложащаяся в руку.
- Тогда, - говорит Стив и подходит ближе, - если я так тебе надоел, - продолжает он, оттесняя его к столу, - то почему же ты продолжаешь приходить?
Тони хочет ответить, что-нибудь уничижительное, но не успевает.
- Зачем целуешь меня, когда я сплю и точно об этом не узнаю?
Тони возмущенно закашливается, пораженный осведомленностью Стива. Быть суперсолдатом - сраное читерство. Чувствовать, что с тобой делают во сне - особенно бессовестно.
- Зачем ты тогда... - продолжает Стив безжалостно, и Тони затыкает ему рот рукой, не желая слышать, что там еще Кэп такое знает о его чудовищной, трагической сентиментальности. Он не готов.
- Пожалуйста, заткнись, - просит он честно. - Мне слишком сложно.
Стив едва заметно ухмыляется, и Тони чувствует это движение рта кожей.
- Что ж. “Сложно” - не такая уж плохая формулировка для начала, - щекотно бормочет Стив в его ладонь.
- Это единственная формулировка, которая будет, - упрямится Тони и мечтает для профилактики ткнуть в слишком проницательного Стива отверткой. Все равно за день рана затянется.
Стив улыбается. Стив отводит руку и целует его, вжимая в стол.
Чертов Стив, кажется, совсем не беспокоится о душевных терзаниях Тони Старка, которому слишком сложно.


***


Тони с самым равнодушным своим видом поднимается на огромный застекленный балкон, на котором Стив часто сидит днем и рисует. Молча заглядывает ему со спины в блокнот с жесткой подложкой, прослеживая взглядом короткие движения сточившегося карандаша, а потом садится рядом, плечом к плечу, чувствует жар чужого тела.
- У меня в самый ответственный момент перегорел конденсатор, - бормочет Тони, отводя глаза в сторону. И не видит, как Стив тихо улыбается себе под нос.
Под ними сияет залитый жидким солнечным светом огромный мегаполис.

на тварей я, конечно, сходила. картинка мне зашла очень, персонажи сами по себе тоже, но от грейвз/креденс впадаю в тихую ярость, потому что там абьюз и манипуляция с первых секунд уже в той самой подворотне. и мне как-то все равно, даже если они шипперят его с тру-грейвзом.
я просто хочу спрятать мальчика в темное недоступное для уебков место например, в чемодан ньюта и чтобы его научили не сутулиться и смотреть людям в глаза.
яростно хедканоню, что ньют подберет его, потому что кто вообще еще сможет так долго и от чистого сердца возиться с диким тревожным существом. ньют - прешес синнамон ролл.

еще - куинни и ковальски
эдди редмейн после роли ньюта мой сыночек в квадрате.

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра